Не успел открыться новый театральный сезон, как в Москве случилась очередная чеховская премьера. Марк Розовский в своем театре "У Никитских ворот" поставил "Вишневый сад".
Профессиональные зрители часто жалуются, что смотреть пьесы Чехова им больше невмоготу: текст известен наизусть, все режиссерские приемы виданы-перевиданы, все возможные взаимоотношения персонажей перепробованы. Мол, радикализм и формализм по отношению к Чехову надоел в той же степени, что бытовая достоверность и трепетный лиризм. Многие так вообще не выдерживают и грозно призывают режиссеров: "Дайте же Антон Палычу от нас отдохнуть!" Но все это пустое. Театральная жизнь учит, что к появлению очередных, тысяча энных "Садов" и "Сестер" надо относиться философски, вроде как к смене времен года. Чеховские похождения режиссеров следует великодушно прощать. Чехов — слабость русского театра, любимая грядка в родном огороде, которую руки одних режиссеров так и тянутся бережно вскопать, а ноги других — глумливо истоптать.
Есть постановщики, у которых каждая русская слабость перерастает в дурную привычку. И за Чехова они берутся не из печальной скромности, а из заносчивого желания поразить мир какими-то открытиями. Таких, конечно, необходимо бить по рукам. Но к Марку Розовскому это не относится. Он не так часто позволяет себе Чехова. К тому же театр у Никитских знаменит не квазипсихологической скукой, а всякими задорными мюзиклами, песнями нашего двора, гитарной романтикой и тем неумирающим духом студийного воодушевления, которого продвинутые современные режиссеры чураются как сглаза. Так что на Чехове режиссер как раз дает завсегдатаям отдохнуть.
Словом, единственно верный для зрителя настрой на "Сад" таков: не злиться на театр за банальный репертуарный ход и не ждать никаких откровений, а искать неожиданные мелочи и подробности. Благо сцена в театре Марка Розовского крохотная и все видно как на ладони. Тем более что постановщик лишнего на себя не берет, и даже то, что можно было бы развить в целую концепцию, он оставляет на уровне детали, краски. Есть в спектакле справедливые общие места (вроде слуг в откровенно водевильном духе) или превратившиеся в общие же места пикантные смелости (вроде намека на шашни Раневской и лакея Яши). Но немало и таких частных, домашних фантазий, на которые режиссеру можно выдать авторское свидетельство.
Вот, например, оформлена сцена так, что пространство больше напоминает избу, нежели помещичью усадьбу,— тут бы "Власть тьмы" играть. Из-под двери дымит так, как будто поезд приходит не на станцию, а прямиком в соседнюю горницу. Бойкая горничная Дуняша тайком выдирает страничку из оброненной Лопахиным книги и сжигает ее в печке. Раневская нетвердо помнит имя-отчество Лопахина, но целует его при первой встрече взасос. Студент Петя Трофимов, призывая девушку Аню идти вперед, в будущее, в буквальном смысле лезет на стену. А лакей Фирс состарен на тринадцать лет и превращен в мебель — именно старому слуге адресует Гаев знаменитую оду к столетнему юбилею многоуважаемого шкафа. Вообще, отдельные задания актерам розданы почти на каждую реплику. Они стараются, все время что-то играют, и от этого спектакль идет долго. Он сделан очень тщательно, профессионально и с достоинством.
В стандартном вопроснике про постановки "Вишневого сада" едва ли ни принципиальным тестом является вопрос: как, собственно, решен сам сад? Ответ с Никитских ворот: как театральный макет-коробочка, на котором вишневые деревца похожи на ландыши. Когда все будет кончено и люди из дома уедут, у макетика отвалятся стенки, а кустики упадут. Метафора наверняка запомнится, и если когда-нибудь в каком-нибудь очередном "Вишневом саде" другой режиссер вдруг додумается до того же самого, зритель сможет философски заметить: "И это уже тоже было, если не ошибаюсь, у Марка Розовского". Наверное, еще и ради таких отсылок режиссеры продолжают ставить тексты, которые слух уже отказывается воспринимать.