Архитектура неопределенности

Новую систему регулирования военных технологий придется создавать с учетом уже произошедших и будущих неизбежных изменений — в том числе в киберпространстве, в космосе, в области гиперзвуковых систем, автономных систем и направленной энергии. Проблема прежней архитектуры стратегической стабильности, возможно, не в том, что она почти полностью разрушена, а в том, что она описывала реальность, сформированную противостоянием двух сверхдержав, и слишком многое с тех пор изменилось.

Представьте дежурного офицера на командном пункте в бункере. Глубокой ночью он видит на экране сбой в канале спутниковой связи. Этот канал одновременно отвечает за раннее предупреждение о ракетном нападении и за шифрованную связь между штабами — отдельную инфраструктуру под каждую задачу создавать слишком дорого. Причина неполадок неизвестна: это может быть случайный программный сбой, атака хакеров, разведоперация иностранных спецслужб или полноценная подготовка ракетного удара. Для принятия решения — считанные минуты. Инструмента, который позволил бы однозначно и быстро отличить одно от другого, нет. Ошибочная интерпретация сигнала в условиях кризиса сама способна стать источником эскалации.

Описанную ситуацию можно назвать символом новой военной реальности. Главная проблема будущих конфликтов — не только в мощности оружия или скорости поражения. Граница между войной и миром, военной и гражданской инфраструктурой, человеком и машиной, стратегическим и обычным вооружением становится все менее очевидной.

Кибератака сегодня может вывести из строя больницы, оставить город без светофоров, остановить системы водоснабжения и нарушить работу топливной инфраструктуры. Те же технологии используются и против военных систем: целью становится не сама инфраструктура, а способность противника принимать решения, поддерживать связь, управлять войсками и сохранять контроль над обстановкой.

Когда такие атаки идут волнами и без перерыва, речь уже не об отдельном инциденте, а о полноценной кибервойне.

Атаковать можно силами небольшой группы хакеров, а вот защита критической инфраструктуры современного государства — задача, требующая сил и средств совершенно другого масштаба.

Пока подобный дисбаланс сохраняется, киберпространство будет ареной постоянных атак и разведопераций, которые не перерастают в открытую войну, но и не прекращаются — независимо от того, идет ли где-то рядом настоящая война.

Крупные державы не согласны в главном: где проходит граница между потоком отдельных атак и тем, что называют кибервойной. Так, Киберкомандование США с 2018 года действует по доктрине «постоянного взаимодействия» (persistent engagement), предполагающей, что противника нужно сдерживать не ожиданием атаки, а постоянным присутствием в его сетях. Критики этой позиции в западном экспертном сообществе предупреждают, что она слишком агрессивна, сама по себе повышает риск эскалации и не дает понятных путей выхода из ситуации обострения.

Российская доктрина информационной безопасности, напротив, не выделяет киберпространство в отдельный театр войны. Операции в нем — часть более широкой задачи противодействия информационным угрозам. В результате спор идет не столько о возможностях технологий, сколько о самом статусе киберпространства — является ли оно самостоятельным полем войны или лишь одним из инструментов противостояния.

На практике эта граница размывается. Атака на спутниковую сеть Viasat 24 февраля 2022 года показала, как кибероперация может стать частью масштабного военного сценария. По данным компании, в первые часы российской операции на Украине была нарушена работа наземной инфраструктуры управления сетью KA-SAT, а вредоносная программа AcidRain вывела из строя пользовательские терминалы, в том числе использовавшиеся украинскими силами ПВО.

Еще сложнее ситуация, когда невозможно понять, что именно атаковано. В современной инфраструктуре один и тот же канал связи может обслуживать гражданские сервисы, военные подразделения и элементы системы управления.

В таких условиях повреждение отдельного узла технически может выглядеть одинаково — независимо от того, была ли целью разведка, диверсия или подготовка удара. В стратегических исследованиях появился термин «сцепление» (entanglement): военные и гражданские системы настолько взаимосвязаны, что отделить одно от другого практически невозможно. Даже если атакующий не ставит целью ядерные силы противника, воздействие на связанную инфраструктуру в момент кризиса может быть воспринято как подготовка подобной операции.

Труднее всего в этой картине — не понять, что произошло, а установить виновника. Так, в начале 2026 года атаку хакерской группы Chaos, которая выглядела обычным вымогательством, эксперты связали с иранской APT-группой MuddyWater — по цифровому отпечатку кода, а не по факту вымогательства. Так иранская разведка замаскировала операцию под уголовное преступление.

Схема не единична. Северокорейская группа хакеров Lazarus работает через площадку Medusa, которая действует по модели «вымогательство как услуга» и сдает готовый вредоносный инструмент в аренду. Атака выглядит как обычное преступление, а разведка получает доход. Экономика здесь та же: купить подписку на вредоносный софт дешево, а расследовать отдельные случаи вторжения в сети и защищаться — дорого.

С этой проблемой национальные правительства столкнулись еще на рубеже тысячелетий, когда выяснилось, что террористическая сеть или даже эксцесс одиночки бывает эффективней, чем возводимые десятилетиями дорогостоящие системы безопасности.

С тех пор число потенциальных интересантов и доступных им инструментов только росло, причем отличить государственных акторов от любых других становится все сложней. Критерий «эффективного контроля» государства над исполнителем сложился в эпоху, когда исполнитель мог получить оружие только от государства-патрона. Кибероружие эту зависимость разрушает: код можно купить готовым за приемлемые деньги и без связи с конкретной страной.

Международные операции по борьбе с хакерами приводят к арестам и санкциям, но не подрывают модель. Открыть новую «вымогательскую фирму» по-прежнему не стоит больших денег, и поток желающих не становится меньше.

Даже там, где государства пытаются определить правила игры, дело не движется. Таллинское руководство по международному праву, применимому к кибернетическим войнам (впервые составлено в 2009–2012, обновляется),— самая известная попытка объяснить, при каких условиях кибератака юридически приравнивается к вооруженному нападению, а когда остается ниже этого порога. Но это неофициальный свод: его составляют независимые юристы и эксперты по международному праву, которых собирает натовский Центр передового опыта по киберзащите в Таллине, но не само НАТО и не государства. В итоге руководство ни к чему юридически не обязывает ни НАТО, ни ее членов, ни тем более третьи страны.

Рабочая группа открытого состава ООН по достижениям в сфере информатизации и телекоммуникаций работала с 2021 по 2025 год. Итоговый доклад аналитики разных стран оценили как лучший результат подобных переговоров за два десятилетия. Но по существу стороны не продвинулись дальше 11 добровольных норм ответственного поведения государств в киберпространстве, согласованных группой экспертов ООН в 2015 году: среди них, например, запрет атаковать критическую инфраструктуру и CERT — государственные группы экстренного реагирования на киберинциденты, которые как раз и должны эту инфраструктуру защищать. Созданный в 2025 году постоянный «Всемирный механизм» по информационной безопасности при Генассамблее ООН на первом же заседании воспроизвел прежний спор: Россия настаивает на обязывающих нормах, которые должны принимать на себя государства, США и союзники — на добровольных.

Проблема в том, что даже если бы обязывающий международный закон появился, он решал бы только половину задачи — он адресован государствам, а значительная часть критической инфраструктуры государству уже не принадлежит напрямую.

Так, частные спутниковые операторы, оставаясь обычными коммерческими компаниями без военного статуса, де-факто стали резервным каналом связи как для военных, так и для части гражданских объектов.

Договор о принципах деятельности государств по исследованию и использованию космического пространства, подписанный 27 января 1967 года СССР, США и Великобританией и ныне подписанный в общей сложности 140 странами, предполагает мирное использование космоса. Однако этот принцип перестал выглядеть нерушимым, в том числе в силу появления новых технологий и стирания грани между военными и гражданскими объектами.

26 октября 2022 года на заседании комитета Генассамблеи ООН по разоружению и международной безопасности замдиректора департамента МИД России по нераспространению и контролю над вооружениями Константин Воронцов допустил, что «квазигражданская» космическая инфраструктура может стать целью ответного удара. Позднее представитель Совета нацбезопасности США Джон Кирби пообещал соразмерный ответ на удар по американским спутникам. Само понятие «военный космос» давно уже никого не смущает. Военные инструменты на околоземной орбите и правовые подходы к ним трансформируются сразу по трем направлениям.

Первое — умножение числа действующих лиц: одна только коммерческая группировка коммуникационных спутников Starlink превысила 10 тыс. аппаратов, к ней добавляются Amazon Leo и российский аналог «Рассвет» — спутник становится массовым активом с двойным назначением.

Второе — смена парадигмы владения орбитой: военные ведомства переходят от доктрины «одноразового» спутника к доктрине «динамических космических операций», когда аппарат должен уметь свободно маневрировать, не экономя топливо: его можно дозаправить прямо на орбите. Космическое командование США планирует к 2030 году получить на вооружение орбитальные буксиры именно для такой дозаправки. Первую в истории дозаправку на геостационарной орбите провели китайские спутники — здесь Пекин на практике опередил Вашингтон. Россия развивает параллельную линию — ядерный буксир «Зевс».

Третье — собственно оружие для поражения чужих спутников, которым официально обладают четыре страны. Испытание такой ракеты Россией в 2021 году привело к образованию около 1500 отслеживаемых обломков и заявлению США, что «Россия сделала космос сферой боевых действий». Попытки отделить разведку от имитации атаки при этом не удаются: с тех пор стороны регулярно фиксируют друг у друга маневры сближения и слежения на орбите — операции, у которых нет однозначного военного или мирного назначения, и различить одно от другого можно только постфактум, по дальнейшим действиям, а не по самому маневру.

На примере космоса видно, как то, что еще десять лет назад существовало на уровне единичных прорывных разработок, становится серийной реальностью. Меняется не только скорость поражения — меняются среда ведения войны, стоимостной баланс между атакой и обороной и в итоге — ответ на вопрос о том, кто или что принимает решение о применении оружия.

Гиперзвуковое оружие стало одним из первых примеров такого сдвига. Оно сочетает в себе то, что раньше казалось технологически несовместимым: скорость баллистической ракеты и маневренность крылатой. Обычная баллистическая боеголовка летит к цели по предсказуемой, легко просчитываемой траектории — именно по ней работают системы ПРО, заранее вычисляя точку встречи. Планирующий блок маневрирует при снижении, постоянно меняя траекторию, что резко сокращает время для реакции и делает точку падения непредсказуемой почти до самого удара — не потому что аппарат летит быстрее всех существующих ракет, а потому, что его движение нельзя заранее просчитать.

У этого преимущества есть физический потолок. На скоростях выше 5–7 Махов перед носовой частью образуется слой ионизированного воздуха, который сам становится хорошо заметен для радаров: чем быстрее летит блок, тем меньше остается незаметности, ради которой все затевалось.

Более практическая цена этой маневренности состоит в том, что стороне, которая зафиксировала пуск, объективно сложнее опознать характер боеголовки.

Западные исследователи уже отмечали, что четкой технической границы между планирующим блоком и обычной маневрирующей боеголовкой попросту нет, а значит, невозможно оперативно понять, ядерная она или нет. Раньше это касалось одной пары противников, но сегодня, когда собственные системы уже есть у Китая и Северной Кореи (та в марте 2024-го первой в мире испытала гиперзвуковой блок на ракете средней дальности, опередив российский «Орешник»), тот же вопрос встает в отношении нескольких пар соседей и потенциальных противников по всему миру.

Меняются и принципы боевого планирования. Связка «человек плюс рой автономных машин» становится базовой архитектурой для всего следующего поколения вооружений сразу в нескольких странах. Истребители нового поколения, которые сейчас проектируют США, Китай, Великобритания, Франция, Япония и Россия, задумываются уже не как отдельные летательные аппараты, а как командные узлы для роя беспилотных «верных ведомых» (loyal wingman).

Так, перспективный американский истребитель шестого поколения F-47 с самого начала проектируется в связке с беспилотниками YFQ-44 и YFQ-42, уже проходящими летные испытания. Согласно концепту, пилотируемая машина управляет группой БПЛА, которые смогут принимать на себя часть наиболее опасных задач — разведку, удар по наземным целям, прикрытие ведущего, будучи при этом расходным материалом. На земле и на воде идет тот же процесс: наземные робототехнические платформы и морские безэкипажные аппараты дополняют, а при решении части задач и вовсе заменяют экипажную технику, снижая цену боевой единицы настолько, что ее потеря перестает быть ощутимым для военных бюджетов событием.

Ключевую роль в управлении беспилотными устройствами и автономными платформами играет искусственный интеллект. Зоны его применения тем чувствительнее, чем ближе они пересекаются с управлением ядерными силами. Генерал Энтони Коттон, ранее занимавший пост главы Объединенного стратегического командования Вооруженных сил США (STRATCOM), заявлял еще в 2024 году, что ИИ встраивается в контур американской системы ядерного командования. При этом Пентагон официально настаивает, что все решения, как и прежде, в любом случае будут приниматься человеком. На встрече в ноябре 2024 года Джо Байден и Си Цзиньпин договорились, что решения о применении ядерного оружия должны оставаться за человеком, а не за искусственным интеллектом.

Но подобные заявления — политические декларации, а не договорные обязательства: международный процесс «Ответственное использование ИИ в военной сфере» с саммитами в Гааге, Сеуле и Ла-Корунье пока не имеет полноценной поддержки со стороны США, России и Китая, и ни одна из деклараций не создает проверяемого механизма контроля. Грань между «ИИ ускоряет решение человека» и «ИИ решение принимает» технически размыта и пока не формализована ни в одной доктрине. Но риск от этого не исчезает, а смещается на этап интерпретации — ИИ способен ускорить обработку огромного массива данных, однако его выводы зависят от качества исходной информации и условий, в которых он работает. Система, обученная на одних сценариях, может столкнуться с ситуацией, которой не было в ее опыте. Уже упомянутый ранее дежурный офицер может получить не просто неясный сигнал, а неясную интерпретацию неясного сигнала.

Картину дополняет смена стоимостной логики войны. Появились технологии, снижающие экономический порог вовлечения в боевые действия, доступные отнюдь не только членам клуба великих держав.

Характерный пример — разработки в области направленной энергии. Ведут их не только Россия и США, но и Китай, Израиль, Турция и другие страны. На одном и том же театре военных действий системы разных, порой геополитически враждебных производителей сосуществуют бок о бок: в 2026 году стало известно, что ОАЭ одновременно закупают лазерные комплексы у США, Израиля и Китая для одной архитектуры ПВО.

Ключевая асимметрия — вновь экономическая: стоимость лазерного «выстрела» — от единиц до нескольких долларов — на порядки ниже стоимости ракеты ПВО. Показательно, что единственное существующее международное ограничение для лазерного оружия — протокол IV к Конвенции ООН о негуманном оружии (с 1998 года, .pdf) — запрещает только лазеры для необратимого ослепления человека и прямо не распространяется на лазеры для поражения дронов и ракет.

Ни одна из систем, о которых говорилось выше, формально не подпадает под существующие международные запреты. Это общая закономерность момента: архитектура стратегической стабильности создавалась для другого баланса сил, другой физики поражения и, как показывает пример гиперзвука и ИИ, для мира, в котором вооружения вообще было возможно посчитать.

Появляется целый класс систем, для которых в существующей классификации вооружений просто нет графы. Носители с автономной ядерной энергетической установкой, будь то крылатая ракета практически неограниченной дальности или необитаемый подводный аппарат, не являются ни межконтинентальной баллистической ракетой, ни баллистической ракетой подводных лодок, ни классической крылатой ракетой в том смысле, в каком эти категории закреплены в договорной практике полувековой давности. Формально ни один из прежних режимов контроля над вооружениями не был рассчитан на подобные системы: сама идея вооружения практически с неограниченным временем нахождения в боевом положении не вписывается в логику подсчета «пусковых установок» и «развернутых боезарядов», на которой строился весь послевоенный учет.

Пока новые классы оружия существуют в единичных экземплярах, это не критично, но сам факт, что технология уже отработана и признана пригодной к развертыванию, означает, что рано или поздно новые разделы в классификации придется создавать — либо смириться с тем, что часть арсеналов в принципе не поддается учету.

Прежняя система контроля над вооружениями строилась для мира, где можно было определить тип оружия, его носитель и потенциальную угрозу. Сегодня меняется не только баланс сил — меняется сам объект контроля.

Военный за пультом управления, диспетчер энергосети, администратор больницы, оператор спутникового терминала — все сталкиваются с одной и той же логикой: нападать дешево, защищаться дорого, а категории, которыми оперируют ученые, специалисты и эксперты по безопасности, придуманы для мира, где еще можно было провести видимую линию фронта.

Главная проблема — не столько в отсутствии нового всеобъемлющего договора, сколько в отсутствии новой формулы стратегической стабильности. Договоры можно заменить, но создать новую систему значительно сложнее: придется учитывать гораздо больше акторов с их интересами и возможностями, быстро меняющимися технологиями и угрозами, которые пока невозможно классифицировать.