«Сегодня танец видоизменяется, само тело танцовщика становится способом самовыражения»

В Музее театрального и музыкального искусства вслед за успешной выставкой «Пьер и Сильфиды» открыли экспозицию «Балет. Земные боги». В этот раз музей обращается к мужскому танцу и изучает его трансформации в советский период. Главные герои того времени — Вахтанг Чабукиани, Константин Сергеев, Аскольд Макаров, Юрий Соловьев — яркие и талантливые артисты, изменившие облик мужского балета. Отдельный зал посвящен Владимиру Васильеву — живому гению. О том, как менялся танец в советский период и какие герои блистали на сценах Москвы и Ленинграда, «Ъ Северо-Запад» поговорил с куратором выставки, директором музея Натальей Метелицей.

— В апреле в музее завершилась выставка «Пьер и Сильфиды». Не жаль было с ней расставаться?

— Жаль, конечно. Это была одна из самых важных выставок за последние несколько лет. Мы представили коллекцию, которую два года назад подарила музею балерина Гилен Тесмар, вдова хореографа, балетмейстера Пьера Лакотта. Ее дар нам — это факт признания российской культуры и искусства русского балета, который никем не оспаривается. Это история глубокой связи и взаимовлияния балетного искусства России и Франции.

Мы получили более 2 тыс. экспонатов и право опубликовать рукопись, посвященную легенде белого балета балерине Марии Тальони, и ее архив, который собирал всю жизнь Пьер Лакотт.

Выставка, притом что искусство балета — элитарное и не предназначено для массовой публики, стала одной из самых посещаемых. Ее посмотрели более 20 тыс. человек, о ней рассказывали в социальных сетях. Во всех смыслах этот проект состоялся, поэтому расставаться с ним было сложно. И за его реализацию буквально на днях мы получили благодарность губернатора города.

— Почему главной темой новой выставки «Балет. Земные боги» стал мужской танец?

— Мужским балетом немного занимались. Много лет назад в Музее танца в Стокгольме была выставка «Человек танцующий», посвященная мужскому танцу. Я даже хотела когда-то привезти ее в Петербург, но не удалось. Прошло время, и теперь мы сами обращаемся к этой теме.

У нас другой подход: мы говорим о мужском танце не абстрактно, а смотрим на него в контексте времени. Фактически главный сюжет — мужской танец в советском балете с 1930-х до начала 1980-х годов, время рождение «героя» на сцене.

Изменение в танце, конечно, связано с историей страны, с ее идеологией, с тем, чего власть хотела от искусства. Как правило, любое время требует своего отражения в искусстве. Театр — величайшая площадка для пропаганды. Это в свое время понял Петр I, сделав театр мощнейшим инструментом влияния на умы людей. Балет — безмолвное искусство, но в определенном историческом и политическом контексте он способен работать в государственных интересах.

— О чем рассказывается на выставке?

Мы начинаем с небольшого обзора мужского танца на рубеже XIX–XX века. Важная фигура этого периода — Михаил Фокин. Его «Половецкие пляски», можно сказать, точка отсчета мужского кордебалета XX века — агрессивного, сильного, маскулинного. Мы смотрим, как это развивалось и менялось вместе со временем. 1920-е годы были периодом экспериментов и создания новых направлений в искусстве.

К 1932-му все завершилось и пришел диктат социалистического реализма. Мы этот перелом отражаем в выставке и смыслово, и дизайнерски. Экспозиция знакомит зрителей со спектаклями, которые тогда ставились на ведущих сценах Москвы и Ленинграда, и их героями: Вахтангом Чабукиани, Константином Сергеевым, Аскольдом Макаровым, Юрием Соловьевым. Рождались спектакли «Золотой век», «Пламя Парижа», «Лауренсия», «Спартак» — балетная классика 1930–1950-х годов. И само пространство выставочных залов отражает период рождения пролетарской культуры, сильного волевого подхода к изменению действительности. Чтобы отразить эпоху, в которой танец существовал и менялся, на выставке представлены знаковые работы Александра Самохвалова, Александра Дейнеки, Эрика Булатова, Тимура Новикова.

Целый зал будет посвящен Владимиру Васильеву, живому гению, выдающемуся танцовщику. Вообще живущих мы стараемся не брать, потому что это очень сложно. Лучше говорить о явлении, когда прошло немного времени. Но мы взяли Владимира Васильева и попытались о человеке такой величины рассказать в одном зале.

Это практически невозможно — ему надо отдельную выставку делать. Это человек, который покорил весь мир. Для него не было преград.

В финале выставки размещено две видеоинсталляции на девяти видеоэкранах. Одна демонстрирует советские спектакли в современном исполнении на девяти российских сценах. На второй — специальный авторский проект солиста труппы musicAeterna Dance Евгения Калачева и куратора выставки Марии Курбатовой, попытка рассказать о сегодняшней хореографической лексике, высказывании своих чувств через пластику тела. Сегодня танец видоизменяется, само тело танцовщика становится способом самовыражения. Это рефлексирующий человек, человек, существующей в тревожной, информационно перенасыщенной действительности.

— Из чьих коллекций собрана выставка?

— Из фонда нашего музея, Третьяковской галереи, KGallery, Русского музея. Государственный Эрмитаж по нашей просьбе предоставил нам статую Аполлона, копию XVIII века с римской скульптуры. Один экспонат нам передала семья Тимура Новикова. Галерея pop/off/art Сергея Попова предоставила работу «Слава КПСС» Эрика Булатова. И, конечно, частное собрание Владимира Васильева, позволившее нам сделать отдельный зал, посвященный великому танцовщику.

— После демонтажа выставок все экспонаты возвращаются в фонды? Ничего не остается в постоянной экспозиции?

— К сожалению, не остается. Но в постоянной экспозиции тема балета присутствует в различных эпохах: объемнее всего представлены балеты Петипа. Мы очень ограничены в экспозиционных площадях.

У нас сейчас идет выставка «В мастерской театрального художника» в Шереметевском дворце. Если нам удастся приобрести предметы из мастерской Николая Павловича Акимова, то это будет редкий случай, когда фрагмент его мастерской мы попробуем вписать в уже существующую постоянную экспозицию драматического театра. Но это исключение из правил.

— Выставка, как вы сказали, отражает время, на фоне которого развивается танец. Почему тогда не посвятили всю экспозицию советскому балету?

— Выставок о советском балете было много. Надо всегда выбирать какой-то ракурс, новый аспект.

— Вы остановились на 1932 годе. Когда произошел следующий перелом? Каким был балет в 1960-е годы?

— Он, конечно, стал другим. Это период так называемой оттепели и последовавшего за ней застоя. Как писал поэт Всеволод Некрасов — «эпоха возражения». В балет пришли люди с желанием говорить о сложных вещах. Появился Юрий Григорович, продолжал работать Леонид Якобсон.

Это было время, когда танец сосредоточился на внутренних переживаниях. Герой 1960–1970-х годов — Юрий Соловьев, солист Мариинской сцены. Он был практически ровесником Рудольфа Нуреева и Михаила Барышникова.

Но если они покинули советскую сцену, то он остался. И сломался, не выдержал давления. Он говорил: «От меня хотели рекордов, а я хотел танцевать».

Еще один герой 1970-х годов — Олег Виноградов, который почти 25 лет возглавлял Театр оперы и балета имени Кирова (Мариинский театр). Он фактически сделал труппу театра одной из лучших в мире.

В советский период было много выдающихся танцовщиков. Сейчас — посмотрим. Титаны видятся на расстоянии, время покажет. Кто-то останется в большой театральной истории.

— Как сейчас время влияет на танец?

— Это уже тема для другой выставки. Сейчас время клипового сознания, быстрых, не всегда глубоких реакций и переживаний. Время сегодня требует поступков, которые, может быть, не всегда хочется делать, но это вечная дилемма. Как писали классики: «Жить в обществе и быть свободным от общества нельзя».

Я смотрю, как работают наши современные хореографы: Вячеслав Самодуров, Владимир Варнава, Татьяна Баганова. Они ищут способ выражения чувств современного человека и тех вызовов, с которыми он сталкивается. Для балета это довольно сложная задача. Я совсем недавно посмотрела постановку Татьяны Багановой и композитора Настасьи Хрущевой «Кармен в моей голове». Ее организованное пространство и хореографическая лексика вызывают сильнейшие эмоции. Хореография заряжена энергией, мощью, силой высказывания.

Еще особенность времени — короткие спектакли. Уходит крупная форма. Поставить сегодня двухактный балет — подвиг. В основном ставят одноактные, которые идут около часа. Это общая тенденция и в России, и за рубежом.

— Это из-за зрителей? Чтобы быстрее посмотреть?

— Вероятно. Зрители отвыкли смотреть что-то долгое, театр перестал быть главным событием вечера. Вот новый «Гамлет» в МХТ имени Чехова с Юрой Борисовым в главной роли идет всего час сорок. И такое укорачивание классики есть уже практически в каждом театре. Мне скучно, мне не хватает этого времени: не хватает протяженности, эмоций.

— Три выставки — «Балет. Притяжение», «Пьер и Сильфиды» и «Балет. Земные боги» раскрывают определенные грани балетного искусства. Какую грань вам бы хотелось раскрыть в следующий раз?

— Я бы как раз хотела посмотреть на сегодняшний балет. Это то, что мы пытаемся показывать в России на фестивале «Дягилев. P.S.».

— Современный — это какой период?

— С конца 1990-х до сегодняшнего дня — последние четверть века. Сейчас разделяют современный балет и современный танец. Видеоинсталляция Евгения Калачева на выставке — как раз попытка рассказать о разноликостях современного танца. В этом году, как и в прошлых сезонах «Дягилев. P.S.», мы показываем, как рассыпается прежняя форма танца и что приходит ей на смену. Поэтому формулой программы этого сезона я выбрала бы — «НЕбалет».

— У вас вполне современный музей, очень много ярких проектов. Вот этот синтез современного и классического был изначально? Или вы сейчас ориентируетесь на молодое поколение?

— Мы очень гордимся тем, что в музей приходят и остаются творить молодые сотрудники. Музей дает колоссальные возможности: любой истории — остросовременной или строго академической найдется место. У нас, например, при музее есть театр, который семь лет назад создала Анна Ласкина (заведующая научно-просветительским отделом музея.— «Ъ Северо-Запад»). В 2019 году она сделала первый спектакль «Портрет». А затем появились и другие постановки: о здании музея, о театре, о режиссерах. Сегодня в репертуаре спектакль «Красный фонарь» (режиссер Дмитрий Крестьянкин). Красный фонарь в императорских театрах вывешивали в случае форс-мажора, когда отменяли спектакль. К 150-летию Всеволода Мейерхольда Дмитрий Крестьянкин поставил спектакль «Еще один, Карл». Сейчас театр стал победителем программы музейных театров фонда Владимира Потанина, и «Красный фонарь» был показан в Театре Наций в Москве. Успехом пользуются спектакли «Выход в свет» Дмитрия Мулькова, «И вот я здесь» Игоря Астапенко.

Наш театр — это тоже способ отражения современной жизни. Для нас это очень органично, ведь мы — театральный музей и можем о театре рассказать его же языком.

— Какой у вас любимый спектакль?

— «Стражи музея», фантастическая постановка о смотрительницах музея (спектакль-путешествие по экспозиции Театрального музея поставлен вместе с Социально-художественным театром.— «Ъ Северо-Запад»). В нем играют две актрисы — Ксения Плюснина и Кристина Токарева, которые потрясающе перевоплощаются в смотрительниц. Наша музейная сцена собирает молодых профессионалов: режиссеров, художников, актеры. В Театре имени Ленсовета или Театре имени Комиссаржевской они десятилетиями могут не быть на первых ролях, а тут они становятся звездами.

— Театр у вас уже живет практически как отдельный проект.

— Да, да. Таким образом мы расширяем представление о музее, показываем, что это не только экспозиция. Конечно, театр и музей — сложносовместимые вещи. Спектакль — это здесь и сейчас, единство времени и места. Он прошел, занавес опустился — все закончилось. Следующий спектакль по этой же пьесе, с этими же артистами и режиссерами будет уже другим. Другой зритель, и восприятие зала будет иное.

В общем, мы в процессе: ищем что-то новое. «Новые формы нужны»,— как говорил Костя Треплев.

— Вам удается сейчас поддерживать связь с зарубежными музеями?

— С европейскими — практически связи оборвались. Мы сейчас ориентированы на Восток. В прошлом году делали совместную выставку с музеем из китайской провинции Хубэй, для которой нам в Шереметевский дворец — Музей музыки привезли древние китайские музыкальные инструменты. Мы их выставляли вместе с нашей китайской коллекцией.

Конечно, сейчас очень сложное время по сравнению с 1990-ми годами, когда перед нами распахнулся мир. В 1989 году наш музей первым самостоятельно сделал выставку за рубежом — в Нью-Йорке. Мы ездили с нашими выставочными проектами в Японию, Австралию. Это все было время настоящего музейного бума, куража. Богатство нашей коллекции давало нам уверенность в том, что мы непременно должны ее показать. Потому что русское искусство на самом деле абсолютно полноценный, полноправный участник мирового процесса. Есть чем гордиться и русскому театральному искусству, и музыке, и литературе.

Надежда Ярмула