Банк как электроэнергия

Олег Вьюгин — о судьбе универсального банка, конкуренции с маркетплейсами, искусственном интеллекте в рамках проекта «Банкинг будущего».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

При обсуждении перспектив банковского рынка на горизонте 10–15 лет важно с самого начала разделять два сегмента — розничный и корпоративный. Они уже сегодня развиваются по разной логике, и со временем эта разница только усилится. То, что в публичной дискуссии называют «революцией в банкинге», касается прежде всего розницы. Корпоративный бизнес устроен иначе, и изменения в нем происходят значительно медленнее.

О том, как банк становится фоновым сервисом

В обозримой перспективе банк для массового розничного клиента превратится в фоновый инструмент. Примерно так же в нашей жизни существует электроэнергия: она обслуживает огромное число процессов, мы постоянно ею пользуемся, но не воспринимаем ее как самостоятельный объект внимания.

Почему, например, Amazon не стал банком? Технически и финансово — мог бы без проблем. Через площадку проводятся расчеты в пользу третьих сторон, на ней можно хранить средства и получать процентный доход. Ответ прост: слишком обременительное регулирование.

Брать на себя дополнительные регуляторные расходы нерационально, если можно работать через партнеров. Amazon так и поступает: в розничных операциях он сотрудничает, в частности, с JP Morgan. И что важно, JP Morgan не претендует на нишу Amazon — у него есть мощный инвестиционный бизнес, который никакой платформой не подвинуть. В России наблюдается другая тенденция. Глава «Сбера» Герман Греф несколько лет назад отмечал, что платформы, обслуживающие нефинансовые потребности населения, рано или поздно начнут заходить в финансовую сферу. Этот процесс мы наблюдаем на примере Ozon и Wildberries, которые постепенно отвоевывают часть доходов у банков. «Сбер» также начал двигаться в сторону экосистемы. Однако цена вопроса для классического банка существенно выше: это жестко регулируемая структура, и Банк России внимательно отслеживает направление инвестиций капитала и нефинансовые риски. В отличие от США, где между платформами и банками выстроилась модель партнерств и поиска ниш, в России идет прямая конкуренция за то, кто будет играть первую скрипку в рознице. Когда маркетплейсы попытались зайти в финсервисы, банковское сообщество восприняло это болезненно — не из-за скидок по картам, а потому что увидело в этом полноценную конкуренцию.

О будущем банковских брендов

Банки сегодня уже технологически выровнялись и предлагают сопоставимый набор сервисов. Не размоется ли в принципе понятие банковского бренда? По моему мнению, бренд сохранит значение.

Сегодняшнее поведение игроков банковского рынка, и нишевых, и крупных универсальных, это подтверждает: все они активно работают со своим брендом. В конкуренции за клиента сильный бренд по-прежнему дает преимущество. Бренд банка важен как для массового клиента, которому нужен лишь минимальный набор расчетных услуг, так и для продвинутого пользователя. Однако чем более сложные услуги получает клиент, тем важнее продуктовая составляющая и качество взаимоотношений.

Перспективы нишевых банков зависят от сегмента, в котором они работают. В рознице их со временем вытеснят более сильные универсальные игроки — за счет качества мобильных приложений и широты продуктовой линейки. В корпоративном сегменте у нишевых игроков шанс остается. Например, на российском рынке по-прежнему активно развивается модель кэптивных банков, фактически подконтрольных крупным промышленным группам.

Российская специфика проявляется и в private banking. В отличие от Швейцарии или США, в России, по сути, нет отдельных частных банков для крупного капитала. Попытки такие предпринимались, но рынок монополизировали крупные универсальные банки — у каждого крупного игрока есть собственное подразделение для обеспеченных клиентов, и это удобно: всё внутри одной структуры, без партнерских договоров. В Европе путь иной: там private bank часто оформлен как отдельный банк и предлагает широкий перечень услуг, включая сделки с недвижимостью и операции с крупными объектами. Это разные исторически сложившиеся конфигурации.

Что касается универсального банка как формы, у европейского регулятора в свое время была идея разделить розничный финансовый сервис на три типа компаний: одни хранят деньги клиентов, другие агрегируют остатки клиентов в разных банках, третьи проводят платежи.

Схема стройная, но на практике не работает. Главным образом потому, что она невыгодна банкам, а значит, не получила достаточной поддержки. Реальное движение рынка идет в другом направлении: фронтом, с которым взаимодействует массовый клиент, становятся платформы, предоставляющие широкий спектр финансовых и нефинансовых сервисов. В составе маркетплейсов появляются банки, которые «фоном» встраиваются в платформу.

При этом «традиционный» банк сохраняет свои преимущества там, где платформы конкурировать не могут: в инвестиционном бизнесе и обслуживании крупных клиентов. Не случайно самые значимые игроки американского финансового рынка исторически возникали именно как инвестиционные банки и лишь затем получали универсальную банковскую лицензию.

Об искусственном интеллекте

В части применения ИИ в банковской сфере ситуация остается неопределенной. Корпорации используют технологию, чтобы оптимизировать процессы и повысить эффективность, однако подходы бывают разные.

За рубежом ИИ внедряют постепенно, проверяя бизнес-гипотезы. Например, крупнейший в Австралии банк Commonwealth Bank of Australia сократил всего 120 человек из почти 50 тыс. сотрудников, передав их функции ИИ. В России идут по другому пути — принудительного внедрения ИИ: выставляют показатели эффективности (КПЭ), привязанные к доле рабочего времени или количеству задач для модели.

Появились первые исследования экономистов, в том числе нобелевских лауреатов, оценивающих вклад ИИ в экономический рост на доступной статистике. Оценки разнятся: у одних авторов получается, что внедрение ИИ добавляет около 0,3% к ВВП в год, у других — чуть больше процента. Признаки эффекта есть, но говорить о революции преждевременно. Напрашивается историческая параллель: при массовом внедрении компьютеров казалось, что качественный скачок производительности произойдет буквально завтра. Когда возник интернет, инвестиционные банки и консультанты прогнозировали многократный рост производительности — также в самые короткие сроки. Капитал направлялся в технологии широким потоком, и значительная его часть в итоге оказалась в проектах, не приносящих бизнесу эффекта.

Сегодня в искусственный интеллект вкладываются огромные средства, и многие профильные компании работают в убыток. Но есть обоснованное ожидание, что технология даст эффект в перспективе. Искусственный интеллект — это утилизация человеческого мышления, которое ленится использовать собственный ресурс. Человеческий мозг работает примерно на 20%, остальное в неактивном режиме. ИИ задействует свои нейронные сети полностью и за счет этого выявляет связи, которые живой мозг не замечает. Поэтому он оказывается продвинутым там, где этого не ждут.

Существует ли риск доверия к ИИ в банке? В скоринге — нет: специалисты понимают устройство этих систем, это не черный ящик. Доверять черному ящику в финансах никто не будет, цена ошибки слишком высока. Для инвестирования действует тот же принцип: алгоритм должен быть прозрачным.

Здесь тоже можно привести историческую аналогию. Биржевые роботы, активно использовавшиеся 10–15 лет назад, были преимущественно высокочастотными: они по алгоритму выставляли и снимали заявки. Сегодня технологии позволяют роботам обогащать опыт трейдера целым арсеналом дополнительных вводных для принятия решений, среди которых, например, волновой анализ, рыночные связи, реакции на события.

Чат-боты — отдельный сюжет. Сегодня они на слуху, но опыт показывает: когда клиент действительно хочет получить сервис, разговор с ботом часто заканчивается переключением на специалиста. Бот ведет по узкому набору вопросов, не считывает контекст, повторяет одно и то же и в итоге передает обращение оператору. Сотрудник поддержки работает иначе: он не только задает вопросы, но и подсказывает, что нужно сделать. Чат-бот так пока не умеет. Простейшие задачи он со временем заберет, но более сложные потребуют еще долгого развития.

Об интерфейсах будущего

Если говорить о банковском приложении через 10–15 лет, на мой взгляд, к этому времени сложно вообще представить себе смартфон в его сегодняшнем виде. Скорее это будет «нашлепка на глаз», в которой уже все есть.

Голосовое управление и агент, который не только исполняет команды (например, «покажи мои инвестиции», «заплати за коммуналку» или «проверь, пришел ли счет»), но и дает рекомендации — естественная конфигурация.

Хорошее визуальное описание этого будущего можно найти в качественной фантастике. В фильме «Пятый элемент» Брюс Уиллис просыпается, и с ним сразу разговаривает агент: завтра вы летите туда-то, билеты такие, со счетами я разобрался, мама звонила три раза. По сути, это прообраз будущего пользовательского интерфейса банковских услуг.

Здесь возникает один технологический нюанс. Сегодняшние QR-коды, NFC, ввод PIN — это отстроенная схема: есть запрос операции и есть ее подтверждение. Если убрать эти инструменты и перенести взаимодействие на уровень агентов — у клиента свой агент, у продавца свой,— задача усложняется. Технологически она решаема: один агент сообщает другому, что нужно заплатить за такую-то услугу, тот переспрашивает у клиента, клиент подтверждает.

Принципиально схема работает, вопрос в юридической и технической обвязке.

При этом не следует обманываться: чем сложнее технологический мир, тем активнее в нем действуют кибермошенники. Через 15 лет их будет больше, чем сейчас. Это технологическая гонка: на любую модель защиты находится модель ее обхода, и наоборот. Эта динамика не остановится, она встроена в природу технологического мира.

Отдельная тема — персональные данные. Реальность такова, что фактических защит у банковской и персональной тайны давно нет: открываешь счет, заводишь средства — и через два часа на телефон поступают мошеннические звонки. Бороться с этим тяжело: для эффективного контроля требуется значительный ресурс проверяющих, а экономический интерес банка устроен так, что данные в обороте — ценный актив. Побочным следствием полной автоматизации может стать то, что сливать данные станет существенно сложнее: чат-бот, в отличие от операциониста, не подкупишь, разве что дополнительной порцией электричества.

О центральных банках, криптовалюте и долларе

Главная задача центрального банка — регулировать обращение фиатной валюты: ее стоимость, каналы и объемы. Альтернатива у фиатной валюты только одна: частные деньги. Однако ни одна страна, ни один суверен сегодня не готов разрешить полноценное обращение частных денег: они вытеснят фиатные. Поэтому центробанки очень аккуратно очерчивают сферу, в которой могут существовать криптовалюты, не позволяя им подменить национальные расчеты.

Один из вариантов действий центральных банков в этих условиях — суверенная криптовалюта: технология расчетов на базе того же биткойна, но контролируемая регулятором. По этому пути пошли многие страны. США традиционно действуют иначе: криптодоллар они не выпустили, но разрешили крупным банкам работать с криптовалютами и выпускать стейблкойны. Это не прорыв, но это легализация и встраивание технологии в существующую финансовую систему.

В контексте темы ЦБ часто возникает вопрос о долларе как мировой резервной валюте. Здесь нужно четко понимать функцию резервов. Они нужны центральному банку для поддержания платежного баланса и в определенных случаях — курса национальной валюты. Для этого требуются ликвидные финансовые инструменты в составе резервов. Это может быть золото — кстати, его доля в резервах мировых центробанков сегодня растет, и это связано с пошатнувшимся доверием к доллару. Можно держать резервы в других валютах — никаких принципиальных препятствий нет. Главное условие — ликвидность: валюту должно быть возможно в любой момент продать или купить, и на эти операции не должно быть ограничений.

Однако резервная валюта — это в первую очередь актив на рынке финансовых инструментов. Большой ликвидный рынок сегодня есть только у доллара, и именно это удерживает его в роли мировой резервной валюты. Покупать валюту, по которой за день нельзя совершить операцию больше чем на $100 млн, центральному банку нерационально. Снижать долю долларовых бумаг в резервах возможно — это делает, например, Китай, активно наращивая золото. Но фундаментально другой валюты сегодня нет.

Токенизация активов — еще одна технология, к которой сейчас высокий интерес. Сама по себе она перспективна. Но есть два существенных ограничения. Во-первых, токенизированный актив регулируется так же, как и исходный, поэтому качественно новых возможностей для участников не возникает, кроме новой технологии движения. Во-вторых, токенизация особенно полезна для трансграничных операций — а мировая экономика сегодня движется не к глобализации, а к закрытию. Поэтому токенизация останется востребованной технологией, но мейнстримом в обозримом горизонте не станет.

Такого же медленного вдумчивого развития можно ожидать и в целом от банковской системы. Она не трансформируется «скачками», а постепенно перестраивается: одни роли уходят в фон, другие становятся новыми точками входа для клиента, а сам банк все чаще оказывается полезной, надежной, но почти невидимой инфраструктурой.