«Если общество не сформулирует свой образ будущего, за него это сделают другие»

Еще совсем недавно образ нашего будущего оставался предметом научной фантастики и академических дискуссий. Сегодня же за этот образ разворачивается ожесточенная борьба, которая превращается в полноценный фактор мировой политики: государства, корпорации, технологические элиты и идеологические центры фактически конкурируют за право определить, какими будут человек, общество и сама цивилизация через несколько десятилетий. О том, какие модели будущего преобладают в мире, какие они несут угрозы и каким должен быть ответ России на навязывание образов будущего извне, «Ъ-Науке» рассказала кандидат политических наук, доцент РАНХиГС, эксперт Центра развития гуманитарных технологий «НОВАЯ ЭРА» Екатерина Лебедева.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

— Насколько, на ваш взгляд, XXI век становится эпохой конкуренции не только экономик и армий, но прежде всего — конкуренции моделей будущего?

— Чтобы говорить о какой-либо конкуренции, важно понимать, что мы подразумеваем под «моделями будущего» в целом. Мы будем исходить из рабочего определения, где «модели будущего мировых элит» — это концепции мироустройства, в рамках которых транснациональные корпорации (ТНК), финансовые институты и правящие круги планируют сохранить и приумножить свою власть.

Таких моделей сегодня существует более 30. Они часто критикуются за то, что предполагают расслоение человечества, где элитам достаются неограниченные блага науки и защита, в то время как остальное население может оказаться в условиях ограниченных ресурсов и жесткого социального мониторинга.

В октябре 2023 года — марте 2024 года проводилось исследование в ИНИОН РАН при поддержке Минобрнауки РФ и Экспертного института социальных исследований (ЭИСИ) под названием «Конкурентные модели нового мирового порядка: вызовы и ответы». Ученые из МГУ им. М. В. Ломоносова проводили фундаментальное научное исследование, направленное на анализ трансформации международных отношений, осмысление глобальных геополитических сдвигов и поиск места России в формирующейся многополярной системе. И с выводами, к которым они пришли, я полностью согласна.

Сегодня вся система международных отношений — и на глобальном, и на региональных уровнях — пребывает в турбулентно-хаотическом состоянии. Прежний глобальный порядок находится в стадии деформирования, а контуры нового еще не обозначились в полной мере. В этих условиях основные субъекты международных отношений стремятся понять суть происходящих явлений, определить собственное место в той среде, которая еще только формируется, выработать те программные шаги, которые сформируют их внешнеполитическую линию. В рамках этого процесса они создают собственные модели будущего.

XXI век действительно становится эпохой конкуренции не только экономик, армий и технологий, но и конкуренции таких моделей. Более того, сегодня именно образ будущего начинает определять, какие технологии развиваются, какие институты считаются «правильными», какими должны быть человек, телесность, безопасность, семья, труд, образование и государство.

Футурология обрушивается на нас уже не как набор интеллектуальных гипотез, а становится инструментом политики. Римский клуб через экологические модели задавал рамку «пределов роста». Всемирный экономический форум и Клаус Шваб предлагают образ управляемой Четвертой промышленной революции. Жак Аттали говорит о глобальном рынке и «гипердемократии». Жак Фреско предлагает технократическую ресурсную утопию. Алекс Карп и Palantir показывают будущее алгоритмической войны. Питер Тиль, Кертис Ярвин и Ник Лэнд формулируют технокапиталистические сценарии. И это, конечно же, не исчерпывающий список моделей.

Все они в конечном итоге отвечают на самый главный вопрос: кто, как и когда получит право задавать нормативы и правила нашего будущего? Что считать прогрессом? Кого считать субъектом? Где проходят границы технологического вмешательства в человека? Каким должно быть государство?

Главная конкуренция XXI века — это борьба за онтологическую власть. И если страна не предлагает и не отстаивает собственную модель будущего, она автоматически будет встроена в чужую.

— Сегодня разные цивилизационные центры предлагают принципиально разные представления о завтрашнем дне: где-то акцент делается на технологической модернизации и глобализации, где-то — на традиции, суверенитете и культурной идентичности. Можно ли в этом смысле разделить существующие модели будущего по геополитическому признаку? И можно ли сказать, что одни из них ближе российскому пониманию развития, а другие, напротив, ему противостоят?

— Любое методологическое основание для анализа или систематизация требуют упрощенного взгляда на модели будущего. Когда мы задаем ту или иную рамку для рассмотрения, мы оказываемся вынуждены абстрагироваться от общей картины. Тем не менее общие линии различить можно.

Глобалистская модель будущего связана с идеями управляемой глобализации, цифровой трансформации, климатической повестки, инклюзивного капитализма, Четвертой промышленной революции. Она находит отражение в докладах Всемирного экономического форума, Клауса Шваба, в докладах Римского клуба. Если обобщать, то у них будущее представляется как глобально управляемая система, где основная роль отводится международным институтам, корпорациям, цифровым платформам и, разумеется, мировым элитам.

В технократической модели Жака Фреско, Алекса Карпа, Питера Тиля и иже с ними акцентируется внимание на общественной эффективности, искусственном интеллекте, автоматизации, биотехнологиях, алгоритмическом управлении. Будущее здесь принадлежит тем, кто берет под контроль технологии, наши данные, платформы.

В рамках геополитической модели будущее представляется как конкуренция мировых держав. Такое видение прослеживается у автора «The Next 100 Years», «The Next Decade» Джорджа Фридмана. Он подчеркивает, что геополитика важнее идеологии, государства действуют по императивам выживания, безопасности и контроля пространства, где технологии обслуживают геополитическую необходимость.

Для нашей страны ближе всего цивилизационная модель будущего, основной акцент здесь — на традиционных ценностях, культурной идентичности, исторической преемственности, государственном суверенитете, семье и духовно-нравственных основаниях общества.

Какие модели будущего противостоят модели России? Противостоят те, которые планируют навязать единую «правильную» универсальную норму будущего для всех: единые стандарты тела и образа человека, цифровой идентичности, семьи, образования, труда, климата, политического устройства и «правильных» ценностей.

Однако важно понимать: одна лишь критика западных моделей не поможет в построении собственного пути. Собственную модель необходимо сформулировать.

— В публичном пространстве часто создается впечатление, будто существует единый «глобальный» образ будущего. Но на самом деле за ним стоят очень разные группы влияния — от транснациональных элит и международных институтов до технолибертарианцев и идеологов цифровой цивилизации. Если попытаться описать этот ландшафт, как бы вы разделили ключевых игроков? Насколько различаются между собой условные «глобальные управленцы» вроде Клауса Шваба и сторонники технолибертарианского подхода вроде Питера Тиля или Ника Лэнда?

— Действительно, впечатление о едином «глобальном» будущем обманчиво. Существует несколько конкурирующих групп влияния, которые по-разному понимают нового человека, будущее технологий, глобальную власть и общество будущего. Поэтому весь ландшафт, опять-таки условно, можно разделить на несколько групп.

Например, «глобальные управленцы», такие как Всемирный экономический форум, Клаус Шваб, часть международных институтов, экспертных сетей и транснациональных корпораций. Для них самое главное в будущем — не трансформировать или разрушить систему, а перенастроить ее через «правильные» стандарты, «нормативное» регулирование и глобальную координацию.

Системные футурологи, например Римский клуб, исходят из позиции, согласно которой будущее должно быть точно и рационально рассчитано, смоделировано и управляемо глобальными элитами.

Технолибертарианцы, к которым можно отнести Питера Тиля, отстаивают модели будущего, создаваемые небольшими группами основателей, инвесторов, инженеров и монополий, которые должны совершить научно-технологический скачок.

Для технорадикалов, например Ника Лэнда, делают ставку на ускорение технокапитала, ИИ, рынков и машинной логики, даже если это подрывает демократию, равенство.

Для постдемократических идеологов, как Кертис Ярвин, идеалом будущего является государство-корпорация, где власть устроена как управленческая машина, а его глава — СЕО.

Ну и в модели будущего технологических архитекторов, например Алекса Карпа и Palantir, будущее строится вокруг ИИ, данных, разведки, алгоритмической войны, то есть меняет саму природу безопасности и войны.

Ответ на этот вопрос можно продолжать и дальше, выделяя какие-то другие критерии для анализа, но, какова бы ни была систематизация, ответ будет один: единого «глобального образа будущего» не существует.

— Вы определяете модели будущего как «концепции мироустройства, в рамках которых транснациональные корпорации, финансовые институты и правящие круги стремятся сохранить и усилить собственное влияние». Насколько это определение универсально? Речь идет обо всех моделях будущего или прежде всего о проектах, возникающих внутри коллективного Запада? И если существуют альтернативные модели, в чем их принципиальное отличие и предназначение? Может ли в этом контексте возникнуть самостоятельная российская модель будущего?

— Разумеется, определение не универсально: сколько концепций и исследователей, столько и мнений. Наше рабочее определение прежде всего описывает глобалистские проекты будущего, в которых, как я уже говорила ранее, его образ часто служит инструментом сохранения власти корпораций, финансовых структур и управленческих элит.

Действительно, такое определение прежде всего подходит для тех проектов, которые возникают внутри коллективного Запада и связаны с логикой глобального управления, цифровой трансформации, финансово-технологического контроля, климатического регулирования. Для них образ будущего выступает как инструмент закрепления власти тех, кто контролирует капитал, стандарты, данные, платформы и международные институты.

Но существуют и альтернативные модели — цивилизационные, суверенные, технократические, утопические, геополитические,— и они не принимают западный универсализм как единственно возможную норму. Они исходят из многополярности, цивилизационной самостоятельности, исторической памяти, культурной идентичности и права народов самим определять образ будущего. Их основная цель — предложить иной, свой, альтернативный принцип развития: не человек для рынка и платформы, а технологии и институты для человека, семьи, общества и государства.

В этом контексте самостоятельная российская модель будущего не просто может возникнуть, а она необходима. И она строится уже сегодня, основанная на нашем понимании человека, семьи, государства, справедливости и исторической ответственности.

— Сегодня многие страны оказываются не только в поле экономической или военной конкуренции, но и под влиянием чужих представлений о том, каким должно быть будущее. Какая из существующих моделей сегодня выглядит наиболее привлекательной и влиятельной в глобальном масштабе? Если мысленно нанести конкурирующие образы будущего на мировую карту, будут ли на ней заметны самостоятельные центры помимо коллективного Запада?

— Сегодня наиболее влиятельной в глобальном масштабе остается западная управленческо-технологическая модель будущего. Ее нельзя сводить только к США или Европе, и действует она через широкий комплекс институтов. Она предлагает готовый язык модернизации для всех: цифровизация, искусственный интеллект, устойчивое развитие, инклюзивность, зеленая экономика, новые навыки «нового человека», глобальная мобильность.

У этой модели есть институты, инвестиции, технологии, медиасреда, образовательные программы, собственные платформы и механизмы международного права. Поэтому она воспринимается многими странами как «естественный» и «правильный» образ будущего.

Да, самой влиятельной пока остается вот такая западная управленческая модель. Впрочем, на карте глобального будущего различимы самостоятельные центры: Китай, Россия, Индия, исламский мир и Глобальный Юг. Всех их объединяет стремление к модернизации без полного подчинения западной «нормативной» рамке. Поэтому мы вступаем в эпоху конкуренции нескольких цивилизационных проектов.

— На прошедшей в мае конференции ЦИПР вы сказали, что ответом России на попытки внешнего навязывания образа будущего должна стать «фундаментальная субъектная триада»: осознанное самопонимание, суверенное целеполагание и институциональное проектирование собственного цивилизационного будущего. Что именно стоит за каждым из этих понятий? И почему без такой субъектности страна рискует оказаться объектом чужого исторического проекта?

— За фундаментальной субъектной триадой стоит простая логика: осознанное самопонимание отвечает на вопрос «Кто мы?»; суверенное целеполагание — «Куда мы идем?»; институциональное проектирование — «Как мы применяем ценности в нашей жизни?».

Осознанное самопонимание представляет собой способность общества и государства ясно понимать свою историческую идентичность, культурный код, ценности, опыт, травмы, достижения и смысл собственного существования. Для России это означает понимание того, что делает ее цивилизацией: государственность, историческая преемственность, многонациональность, духовно-нравственная традиция, идея справедливости, соборности, служения и ответственности перед будущими поколениями.

Суверенное целеполагание способствует самостоятельному определению того, каким должно быть наше развитие. Это означает, что цели страны не должны заимствоваться или навязываться внешними «проектами».

Институциональное проектирование собственного цивилизационного будущего сейчас в России реализуется при поддержке Института социальной архитектуры, исследовательских центров, школ проектирования будущего, механизмов общественного участия и государственных институтов.

Почему без этого страна рискует стать объектом чужого исторического проекта? Субъектность — это не абстрактное понятие, а способность проектировать собственную историческую траекторию. Если общество не сформулирует свой образ будущего, за него это сделают другие.

Илья Арзуманов