Цвет клином сошелся

РОСИЗО показывает избранные работы Эрика Булатова

В выставочных залах РОСИЗО проходит выставка «Эрик Булатов. Избранные страницы». Название подчеркивает: это не большая ретроспектива — ее, видимо, придется подождать. Нынешний проект — некий дайджест сложной и парадоксальной вселенной художника, из лабиринта которой можно вернуться с неожиданными открытиями. Рассказывает Ксения Воротынцева.

Работы Эрика Булатова кажутся обманчиво простыми. Образы — будто с советских плакатов, броский рубленый шрифт — оттуда же. Сам художник утверждал, что его картины и должны восприниматься как нечто знакомое — вроде рекламы или тех же плакатов. Чтобы потом, вглядываясь, зритель обнаружил в них совсем другой смысл.

Нитью Ариадны, помогающей не заблудиться на выставке, стали не подробные экспликации и даже не кьюар-коды, с помощью которых можно было бы почитать о художнике онлайн. Решение выбрали другое — более «ламповое» и, увы, актуальное во времена интернет-блокировок. Зрителю выдается специальная папка, в которую можно собрать раздаточный материал, разложенный по залам. И потом на досуге — ознакомиться с размышлениями Булатова о важных для него вещах: вроде символики цвета, роли зрителя и природы самой картины.

Дизайн выставки тоже отсылка к философии художника. Черные и белые залы — иллюстрация к его словам о том, что белый — добро, а черный — зло.

Эти принципы Булатов унаследовал от одного из своих учителей — графика Владимира Фаворского. Так в его «плакатные» вещи перекочевала этическая проблематика — не всегда очевидная для зрителя. В работах Булатова нет иллюстративности, как у тех же передвижников — например, разделения на «добрых» и «злых» персонажей. Об этике он размышлял более тонким образом. Например, считал, что за глухой тьмой все равно брезжит свет: «Свет — это моя вера». А еще утверждал: «Для меня свет — это Бог».

В черный зал на выставке угодила детская иллюстрация: вместе с Олегом Васильевым Булатов оформил немало прекрасных книг — от «Золушки» до «Конька-горбунка». Для них это было средством заработка и во многом — поденщиной: полгода, в холодный сезон, Булатов работал над оформлением книг, вторую половину года — в теплое время — писал для себя. И все же он отдал детской иллюстрации 30 лет, и эти его вещи давно стали классикой. Так что черный может символизировать сложное положение художника в советские времена, вынужденного искать лазейки и идти на компромиссы. А может быть просто эффектным дизайнерским ходом.

Большая часть вещей развешена в белых залах, и это, конечно, работы, в которых Булатов уже выражал себя. Например, размышлял о пространстве — не только о том, в котором существует публика, но и о скрывающемся за поверхностью картины. Много думал о цвете. Красный — так любимый плакатистами — был для него слишком агрессивным, направленным на зрителя. А главное — «плоским», остающимся на поверхности, не проникающим вглубь. Этот тезис словно иллюстрирует одна из работ («Земля и небо») — наполовину залитая алой краской, из-за которой виднеется кусок неба. Сразу два пласта — материальная поверхность и воображаемый мир — сталкиваются и конфликтуют под чутким присмотром художника.

Булатов много размышлял о словах — недаром они главные «герои» его работ. Он делил их на «чужие» — то есть рожденные определенной эпохой. И «свои»: не обязательно придуманные им, но близкие ментально.

Такими были строки его друга, поэта Всеволода Некрасова, которому на выставке посвящен отдельный зал. Булатов часто использовал их в своих произведениях — вроде «Живу — вижу», «Свобода есть свобода», «То-то и оно». И утверждал, что слова Некрасова не просто звучат, а живут — и додумываются читателем.

Булатов не терпел, когда его пытались причислить к соц-арту. Многие и правда видели в его вещах насмешку над бездушной бюрократией. Но сам он подчеркивал, что его интересует не критика общественных проблем, а выход за пределы социального пространства, полное освобождение от него. А для этого нужно «ввести зрителя во внутреннее пространство картины», чтобы он мог на время выбраться из повседневности и взглянуть на нее со стороны. И в его работах — куда больше размышлений об этике, чем кажется на первый взгляд. Просто тихих, негромких — каким в жизни был сам Булатов.