«Деньги же при передаче обмакивались в уксус»

Недавняя пандемия коронавируса показала, что между XIX веком и XXI общего гораздо больше, чем кажется. “Ъ” продолжает цикл публикаций об истории становления медицины в России. На этот раз речь пойдет о том, как в Москве и Петербурге боролись с чумой, холерой и оспой — болезнями, поражающими и старых, и молодых, и богатых, и бедных без разбору. Рассказываем, как наши предки болели, бунтовали и умирали.

Веками человечество сталкивалось со множеством эпидемий: чума, оспа, корь, сифилис, холера, сыпной тиф, грипп и так далее. В этом мрачном списке чума занимает особое место, как символ неизбежной и массовой гибели, ее название на латыни — pestis, то есть «бич», «бедствие», «гибель».

И очень долго (так было и в XVIII веке!) доктора придерживались определения, данного древнеримским врачом Галеном: «Если какая-либо болезнь поражает на одном месте многих людей, то она называется повальной, а если от нее в то же время многие умирают, то это чума».

«В XVII–XVIII веках чума господствовала на всей европейской территории, а меры борьбы что в Европе, что у нас с ней в виде карантинов были абсолютно неэффективными. Чума — это очень сложная инфекция, партия четырех игроков: возбудитель чумы, человек, черная крыса и блоха. Пока в Европе не было черных крыс — переносчиков чумы, не было и чумы. А потом изменился климат, ушли крысы, а вместе с ними — и чума»,— объясняет главный научный сотрудник ФГБНУ «Национальный НИИ общественного здоровья имени Н. А. Семашко» Сергей Затравкин.

В зависимости от способа заражения и развития болезни одна и та же бактерия вызывает несколько форм чумы. Самая распространенная из них — бубонная. Ее развитие сопровождалось лихорадкой, воспалением лимфатических узлов, появлением язв на коже, нарывов черного цвета на теле — бубонов. Зараза пришла на Русь в 1351 году из Западной Европы. В качестве противоэпидемических дезинфекционных средств применялись огонь, холод и вода. Люди жгли можжевельник, полынь и окуривали этим дымом дома. Вещи умерших сжигали. Но самым эффективным методом противодействия, который как раз и появился во время чумы, был карантин. Термин «карантин» в переводе означает «40 дней» (ит. quaranta giorni). Доктор медицинских наук Марк Мирский в книге «Медицина в России X–XX веков» пишет, что карантины для борьбы с эпидемиями применялись в стране уже в начале XVI века. А для погребения огромного числа жертв эпидемий с XIII века устраивались «скудельницы» (общие могилы) вдали от жилья и питьевых источников, ими ведали специальные люди, обычно монахи.

Чума приходила в Россию не единожды. Эпидемию 1770–1772 годов, которая свирепствовала в Москве, считают последней масштабной вспышкой. Об этом пишет историк Михаил Пыляев в книге «Старая Москва».

Как предполагал Пыляев, «занесена была чума в Москву войском из Турции; ее впервые завезли вместе с шерстью на суконный двор, стоявший тогда у моста, за Москвою-рекою». Историк описывал ужасы зачумленного города: «Первая чумная больница была устроена за заставой в Николоугрешском монастыре. Вскоре число больниц и карантинов в Москве прибавилось, также были предприняты и следующие гигиенические меры: в черте города было запрещено хоронить и приказано умерших отвозить на вновь устроенные кладбища, число которых возросло до десяти, затем велено погребать в том платье, в котором они умерли. Фабрикантам на суконных фабриках было приказано явиться в карантин, не являвшихся же приказано было бить плетьми; сформирован был батальон сторожей из городских обывателей и наряжен в особые костюмы. Полицией было назначено на каждой большой дороге место, куда московским жителям позволялось приходить и закупать от сельских жителей все, в чем была надобность. Между покупщиками и продавцами были разложены большие огни и сделаны надолбы, и строго наблюдалось, чтобы городские жители до приезжих не дотрагивались и не смешивались вместе. Деньги же при передаче обмакивались в уксус».

Дома опустели, на улицах лежали трупы, всюду слышались унылые погребальные звоны колоколов, вой и плач. Люди обеспеченные спешно бежали из Москвы, крестьяне же в свои деревни московских гостей не пускали. И вот в ночь на 16 сентября в Москве вспыхнул бунт.

По городу прошел слух, будто фабричному во сне явилась Богородица и сказала, что, так как ее образу на Варварских воротах вот уже более 30 лет никто не пел молебнов и не ставил свечей, Христос хотел послать на Москву каменный дождь, но Она умолила послать на Москву только трехмесячный мор. Как пишет Пыляев, этот фабричный поместился у Варварских ворот, собирал деньги на какую-то «всемирную свечу» и рассказывал свой сон. Толпы повалили к воротам. Митрополит Амвросий, понимая опасность сборищ, думал убрать икону в церковь, а собранную на нее в поставленном там сундуке сумму отдать на Воспитательный дом. Посоветовавшись с генерал-поручиком Петром Еропкиным, он решил убрать сундук с деньгами. Этот жест гуманизма стал его приговором. Изнуренная страхом и мором толпа не стала вникать в детали, а взбунтовалась с воплем: «Богородицу грабят!». Толпа разгромила Чудов и Донской монастыри, разнесла дома аристократов, карантинные дома, растерзала архиепископа Амвросия.

21 сентября Екатерина II направила в Москву своего фаворита графа Григория Орлова, наделив его широкими полномочиями. Орлов прибыл в Москву с большим штатом лекарей и в сопровождении четырех полков лейб-гвардии. Он создал в Москве следственную комиссию, созвал Медицинский совет, участники которого должны были разобраться со свирепствовавшей заразой, а главное — не щадил бунтовщиков. Он ввел учет количества заболевших и умерших, пообещал выписывающимся из больниц и карантинных домов денежное вознаграждение и новую одежду.

«Даже если никак не вмешиваться, любая эпидемия всегда закончится сама по законам саморегуляции и саморазвития паразитарных систем,— объясняет Сергей Затравкин.— Реакция людей на эпидемию — одна сторона медали. Другая — реакция властей, которые действуют в своих интересах, пытаясь сохранить и власть, и свою жизнь. В 1771-м один страх побороли другим: угрозу чумы вытеснили страхом применения вооруженной силы».

В царствование Екатерины II постоянно свирепствовали эпидемии, а сама она вошла в историю медицины в связи с оспой. Эта острая инфекционная болезнь характеризуется тяжелым течением, лихорадкой и сыпью на коже и слизистых. В России от оспы в 1730 году умер 15-летний император Петр II Алексеевич, и с его смертью оборвалась династия Романовых по прямой мужской линии. Император Петр III смог пережить оспу, однако ее следы — глубокие рубцы — навсегда остались на его лице.

В разгар эпидемии в 1768 году 39-летняя Екатерина II пригласила в Петербург английского врача Томаса Димсдейла, который сделал прививку от оспы самой государыне и 14-летнему наследнику престола, будущему императору Павлу Петровичу. Кстати, увидев женщину с оспинами, Екатерина шутила, что та «носит историю болезни на своем лице».

Мемуарист Дмитрий Благово в книге «Рассказы бабушки…» передал воспоминания своей бабки Елизаветы Яньковой: «Осенью 1770 года было сильное оспенное поветрие; оспы тогда не умели еще прививать и ждали, чтобы пришла натуральная. Потому в то время много мерло детей, и вообще в мое время было больше рябых, чем теперь. <…> Сестру схоронили тогда же, а я оправилась, живу с тех пор еще девяносто лет, и хотя все лицо мое было покрыто как корой, а остались на лице только две маленькие язвинки на лбу».

«Оспу в России и при Екатерине не умели лечить, и сейчас не умеют,— объясняет Сергей Затравкин.— Екатерина II и ее сын Павел прошли процедуру не вакцинации, а вариоляции (метод активной иммунизации против натуральной оспы, заключающийся во введении человеку оспенного материала больного, этот метод предшествовал вакцинации, предложенной английским врачом Эдвардом Дженнером в 1796 году.— “Ъ”). Слово "вакцина", по латыни vaccinus, означает "коровий", это прививка коровьей оспы. Если вакцинация относительно безопасна, то вариоляция — нет». Конечно, Екатерина шла на огромный риск, поскольку и она, и ее сын могли заболеть и умереть. Акция императрицы носила в первую очередь политический характер.

Только в конце XVIII века, после изобретения вакцины, в России начали создаваться оспенные комитеты. И с XIX века в стране начинается массовое прививание вакциной коровьей оспы.

Холера — острая кишечная инфекционная болезнь, вызываемая холерным вибрионом. Вирус попадает в организм с зараженной водой или через контакт с выделениями инфицированных. Больные страдают от рвоты, диареи и обезвоживания. Холера, зародилась в 1817 году в Индии.

В том же году она бушевала в Москве, а летом 1831 года вспыхнула в Санкт-Петербурге, где умерло около 7 тыс. человек, что стало поводом для бунта.

Возбудитель холеры стал известен лишь в 1883 году благодаря открытию немецкого врача Роберта Коха. А в 1830–1850-е врачи не умели лечить холеру, упорно пытаясь справиться с ней кровопусканием, что только ухудшало положение: в предельно обезвоженном организме кровь сворачивалась прямо во вскрытой вене. Тогда врачи стали вскрывать артерии, в особо тяжелых случаях кровь сворачивалась и там.

«При попытке вылечить холеру была сделана первая задокументированная катетеризация сердца — кровь пытались пустить прямо оттуда,— рассказывает Сергей Затравкин.— Этот случай наглядно показывает силу общетеоретических представлений, господствующих в медицине в то или иное время. Безусловно, нашлись врачи, которые говорили о ведущей роли обезвоживания в развитии холеры. Но они были в меньшинстве, и их мнение долгое время оставалось маргинальным».

Как пишет антрополог Мария Пироговская в книге «Миазмы, симптомы, улики: между медициной и моралью в русской культуре второй половины XIX века», в Российской империи с 1820-х и до самого конца XIX века эпидемии холеры были самыми частыми: в период с 1823 года по 1914-й в России 44 года были холерными, погибли более 2 млн человек. И только следом шли по частотности различные тифы, дифтерит, дизентерия, скарлатина, оспа, желтая лихорадка, перемежающаяся лихорадка и, наконец, чума.

В 1831 году шеф жандармов и начальник Третьего отделения Собственной Е.И.В. канцелярии Александр Христофорович Бенкендорф лишился чувств, принимая горячую ванну. У него, как и у многих в городе, началась холера.

Близ Царского Села кордоны установили 19 июня 1831 года — и находившийся там с семейством Александр Пушкин оказался отрезан от столицы. В письме Елизавете Хитрово он успокаивал: «Итак, у вас холера, но, впрочем, не беспокойтесь. Это все та же история, что и с чумой: порядочные люди никогда от нее не умирают <…>. Надо надеяться, что эпидемия не будет слишком сильна даже и среди простого народа. В Петербурге много воздуха и к тому же море…». Поэт оптимистично ошибался: холера выкашивала всех без разбора, и тут показательно сравнение холеры с чумой, которое часто мелькает в мемуарах.

Слышать об эпидемии и находиться в ее эпицентре — разные вещи. Александр Никитенко, будущий цензор и академик, стал очевидцем событий холерной эпидемии в столице. Он писал в дневнике 19 июня 1831 года: «Город в тоске. Почти все сообщения прерваны. Люди выходят из домов только по крайней необходимости или по должности». На следующий день его запись еще мрачнее:

Лазареты устроены так, что они составляют только переходное место из дома в могилу. В каждой части города назначены попечители, но плохо выбранные, из людей слабых, нерешительных и равнодушных к общественной пользе. Присмотр за больными нерадивый. Естественно, что бедные люди считают себя погибшими, лишь только заходит речь о помещении их в больницу. Между тем туда забирают без разбора больных холерою и не холерою, а иногда и просто пьяных из черни, кладут их вместе. Больные обыкновенными болезнями заражаются от холерных и умирают наравне с ними. Полиция наша, и всегда отличающаяся дерзостью и вымогательствами, вместо усердия и деятельности в эту плачевную эпоху только усугубила свои пороки».

Комментирует Сергей Затравкин: «Страх во время холеры перед врачами объясним: люди попадали в бараки и не выходили. Так барак превращается в место смерти. Карантины — бессмысленная мера с точки зрения борьбы с эпидемией. Врачи того времени просто не знали, что надо делать».

Бенкендорф в «Записках» вспоминал: «Стали собираться в скопища, останавливать на улицах иностранцев, обыскивать их для открытия носимого при себе мнимого яда, гласно обвинять врачей в отравлении народа». Паника, страх неизбежно подталкивают найти «виноватых», причем в обществе, которое еще недавно казалось сплоченным общим страданием.

Сюжет подавления холерного бунта есть на барельефе пьедестала памятника Николаю I на Исаакиевской площади в Петербурге: царь в эффектной позе, с поднятой рукой, обращается к коленопреклоненной толпе. Императрица Александра Федоровна во время описываемых событий была на последнем сроке беременности.

22 июня обезумевшая толпа разгромила на Сенной площади дом Таирова, в котором была устроена временная больница. Как рассказывает Бенкендорф, бунтовщики разбили окна, выбросили мебель на улицу, изранили и выкинули больных, забили до полусмерти больничную прислугу и самым бесчеловечным образом умертвили нескольких врачей. Полицейские попрятались или ходили между толпами переодетые. Военный генерал-губернатор граф Эссен показался на Сенной и ретировался от озверевшей толпы. Власти пригнали на Сенную батальон Семеновского полка.

Узнав о бунте, Николай I на пароходе прибыл из Петергофа в холерный Петербург. На Сенной площади еще лежали трупы жертв бунтовщиков. Царь появился в дорожной коляске, а далее события разворачивались как в героическом эпосе. Остановив коляску среди толпы (около 5 тыс. человек), император приказал всем встать на колени. Его речь, переданная в письме Василия Жуковского или в мемуарах Александра Бенкендорфа, эффектна. Рефреном звучали две фразы: «На колени!» и «Покайтесь!» Многотысячная толпа, сняв шапки, приникла к земле. Царь обратился к народу: «Русские ли вы?» — и велел отворить двери церкви, молиться за упокой душ невинно убиенных. Голос у Николая был громкий, говорил он внятно настолько, что толпа «в слезах стала креститься».

Однако холера себя не отменяла. В Петербурге священники едва успевали отпевать, умирало до 600 человек в день. От холеры умер брат Александра I великий князь Константин Павлович.

«Во время эпидемии человека парализует страх перед неизвестностью,— говорит Сергей Затравкин.— Так было и во время пандемии ковида: непонятно, что это за болезнь, как передается. То же самое было в холерную пандемию 1830-х, когда холера захватила всю европейскую часть России и ушла в Европу. Страх неизвестности — абсолютно универсальная человеческая реакция. Люди реагируют на него по-разному: одни мобилизуются, у других начинается паника, третьи ищут виноватых».