В минувшую пятницу в Центральном доме литераторов состоялся творческий вечер поэта и прозаика Фазиля Искандера, собравший большое число почитателей таланта мастера. Вечер вел главный редактор журнала "Континент" литературный критик Игорь Виноградов. В своем вступительном слове он не преминул напомнить, что являлся заведующим отделом прозы "Нового мира", когда молодой Искандер принес туда рукопись "Созвездия Козлотура". А также заявил, что, в отличие от постмодернистов, занимающихся "литературным онанизмом", герой вечера — "плодородная пашня". В остальном вечер прошел без эксцессов. Артист Авангард Леонтьев прочел рассказ Искандера "Начало", до дыр зацитированный, сам автор — главу из романа "Человек и его окрестности", два года назад опубликованного. О Фазиле Искандере рассказывает НИКОЛАЙ КЛИМОНТОВИЧ.
В конце 6О-х Искандер, которому тогда не исполнилось и сорока, был уже если не классиком, то во всяком случае легендой. "Созвездие Козлотура" передавали из рук в руки. В либеральных по тем временам специальных московских школах повесть проходили на уроках литературы. Сегодняшнему читателю это может показаться удивительным. Однако надо учитывать, что Искандер вывел в ироническом свете самого первого секретаря-"кукурузника" Хрущева, и это был, возможно, единственный случай в истории русской литературы, когда в подцензурном издании осмеивался царь-батюшка. Правда, в тот момент это было даже полезно для "нового курса", потому повесть и попала в печать, но власть, стремясь развенчать хрущевского предшественника, явно переборщила: повесть Искандера была не антихрущевским пафлетом, но издевкой над самими устоями.
В 70-е Искандер продемонстрировал, что он отнюдь не только "наследник Щедрина", как аттестовала его критика. Его очаровательные "детские" рассказы о Чике принадлежат к тому же типу прозы, что и знаменитая в свое время грузинская повесть "Я, бабушка, Илико и Илларион". Трудно сказать, отчего, но "детская проза", сдобренная экзотикой — будь то "Том Сойер" или "Без семьи", — всегда были любимым русским чтением. Даже более любимым, чем соответствующие образцы, где действие разворачивается на отечественном фоне. Эту особенность своего читателя Искандер, писатель русский — равно как Анатолий Ким или Тимур Зульфикаров, — отлично почувствовал, и писал никак не "национальный характер", но образ мальчика, живущего в южной стране и воспитанного на русском языке и литературе. И это были только приступы к Главной книге — почти для всякого большого писателя с хорошей "детской прозы", как правило, начинается большая "взрослая". Главной книгой для Искандера стал роман "Сандро из Чегема".
Рассказ под таким названием Искандер напечатал в "Неделе" еще в 1966 году. А полный текст одноименного романа — в конце 80-х. Для задержки были свои причины — подцензурный вариант вышел в конце 70-х, не прошедшая цензуру часть, вдвое превышавшая объем напечатанного в Москве, — в начале 80-х в США в издательстве "Ардис". Но даже сделав все соответствующие поправки, можно сказать, что книга писалась около двадцати лет — случай в нынешней российской словесности беспрецедентный.
Впрочем, "Сандро из Чегема" — первоначальное название "Житие Сандро Чегемского" в свое время не устроило советских издателей, а позже сам автор не стал к нему возвращаться — назвать романом можно только условно. Это — повествование в новеллах, связанных одним героем. Вообще говоря, роман больше всего напоминает "Дон Кихота", с той разницей, что у Искандера образ Дороги замещен образом Истории.
По неисповедимости бытия той или иной книги, на долю этой не выпало и половины того успеха, что сопутствовал "Козлотуру". Конечно, рядового читателя всегда больше радует то, что читается легко, но это негодное объяснение — читатель, как покупатель, всегда прав. Скорее, дело в судьбе самой книги, которая трудно и долго писалась в самые неблагоприятные времена — интерес к литературе в нашей стране начал стремительно падать уже в конце 70-х. В этом виноваты, конечно, не власти, и советская цензура лишь "оформляла" на свой лад этот процесс.
Тогда же, в конце 70-х, произошел скандал с альманахом "Метрополь" — в нем двумя рассказами участвовал и Фазиль Искандер. Эта история попортила много крови и Белле Ахмадулиной, и Андрею Битову, после нее эмигрировал Василий Аксенов, но, говоря об Искандере, вряд ли правомерно объяснять его творчество внешними событиями. Так или иначе, именно тогда Искандер пишет и публикует в том же "Ардисе" памфлет-аллегорию "Кролики и удавы" — самое, может быть, мрачное и лобовое свое произведение.
К тому времени Искандер выработал свой собственный, ни на кого не похожий стиль. Основой его был специфически-искандеровский нежный и тонкий юмор, далекий от грубого сарказма или прямолинейной иронии. Это был столь важный элемент авторского стиля, что он влиял даже на построение отдельной фразы: там, где другой писатель поставил бы точку, Искандер добавлял некое "пояснение", которое неуловимым образом переворачивало начальный смысл сказанного, но никогда не взрывало его изнутри. Короче говоря, его стиль — всегда тончайшая нюансировка, и его юмор так радовал читателя именно неожиданностью всегда уместного парадокса, извлекаемого из-под покрова обыденного смысла слов. Следов этого вы почти не найдете в "Кроликах". К разговору о причудах публики и критики можно добавить и такое наблюдение: это во многом неудавшееся произведение привлекло опять же много больше внимания, чем все тот же "Сандро".
Затем Искандер написал еще две книги — не считая отдельных рассказов: "Стоянка человека" и "Человек и его окрестности". Первая — тоже в отдельных новеллах, посвященных одному герою. Но в ней нет ни солнечности, ни юмора, ни размаха "Сандро", хоть есть и блистательные куски, и пронзительные детали. Горечь, тяжести которой не вынес хрупкий стиль Искандера в "Кроликах", присутствует и здесь. Речь в повести идет о человеке "хемингуэевского типа" — о "победителе, не получившем ничего".
Наконец, в последней книге Искандер впервые прибегает к собственно романной технике: здесь есть разветвленная интрига, неожиданные повороты действия, несколько почти равноправных героев и мистификации. Но нет прежнего Искандера. Юмор этого романа зачастую напоминает юмор Владимира Войновича — всегда едкий и резкий. А в отношении героев Искандер вдруг потерял всепонимающую сострадательность, которую улыбка спасала от излишнего гуманистического пафоса и за которую, похоже, его любили очень разные люди.
В следующем году Фазилю Искандеру исполнится 65.