Русфонд продолжает публикации о людях, которые жертвуют деньги на благотворительность, а иногда и что-то большее, чем деньги. Мы стараемся ответить на два вопроса: почему сильный помогает слабым и почему так поступают не все? Сегодня писатель ИГОРЬ СВИНАРЕНКО рассказывает, как трудно и даже невозможно понять: помог ты человеку по-настоящему или только, чтоб после погордиться и похвастать? А когда поймешь — поздно, ничего уж не поправишь.
Фото: Фото из личного архива
Один человек жил за городом, в своем доме, и выращивал там всякое разное. Он ушел на пенсию — времени полно. Это было давно, глубоко при советской власти. Настолько давно, что этот садовод-огородник был крепкий мужик, еще в силе, хотя и успел повоевать — на Второй мировой, сейчас уже надо уточнять.
Дом был серьезный, крепкий. Каменный. Строила вся семья, в основном, конечно, сам хозяин. В дело пошли и так называемые трофеи. Он был офицер и из Германии отправил на родину грузовичок с коврами, отрезами, какими-то потемневшими картинами, с диковинными чайными сервизами, в которых были расписные невесомые чашки. Это продавалось или менялось на доски, кирпич, гвозди и цемент. Побежденная Германия как бы искупала свою вину перед ветераном.
На участке вырастало столько всего, что фронтовик продавал половину урожая на базаре. Ездил он туда сам, лично, никого не посылал — так-то могли возникнуть вопросы, а герою разве ж что предъявишь? Ему, правда, иногда говорили знакомые, по пьянке: «Ну как же так, ты за родину воевал, жизни не жалел, правильный человек — а теперь, как кулак, торгуешь на базаре? Да ты просто кулак!»
Он делал суровое лицо и отвечал, что воевал как раз за хорошую жизнь, а не за нищету и торгует своими помидорами, которые вырастил лично в поте лица, пока некоторые играют в домино и пьют водку.
Когда он ездил в город на базар, то иногда встречал там давнюю знакомую — вдову своего товарища. С которым они вместе учились, а потом вместе воевали, командовали сперва взводами, а потом и ротами. После, похоронив боевого товарища, который так и остался капитаном, каких было много и полегло тоже много, фронтовик дослужился и до более серьезных званий. И понимал это так, что вот ему воздалось по заслугам, и высказывался по этому поводу соответственно.
Вдова, оставшись одна с детьми — родни больше никакой не стало, война же,— пристроилась в городе, в комнатке в коммуналке и крутилась, недоедала и недосыпала, поднимая детей. Фронтовик — выживший — как-то ей помогал иногда. Первое время. А потом она вышла замуж за неплохого парня, тот тоже воевал, но не в офицерах, а был рядовым пехотинцем. С войны он ничего не привез, но все равно был счастлив, что вернулся целый. После, когда прошли годы и люди стали ездить в страны так называемой народной демократии, а после долго и со значением по многу раз рассказывали знакомым, что побывали в Чехословакии и Венгрии, наш пехотинец махал рукой: «Да ну, ничего там нет интересного!» Люди обижались: «Что ты понимаешь? Сам не был, а говоришь!» — «Был! Еще как был! Еле ноги оттуда унес. Меня туда больше никаким калачом не заманишь». Собеседники спохватывались, вспоминали, с кем имели дело — с ветераном войны.
Пехотинцу надолго хватило той радости, что он выжил и вернулся. Он жил весело, где-то работал — то там, то тут, вечерами играл в домино, выпивал с товарищами и пел песни, а в выходные ездил на рыбалку.
И вот он как-то слег, надолго, всерьез — застрял в больнице. Жена — та, что бывшая вдова,— навещала его, носила ему бульоны, а когда врачи сказали про витамины, со вздохом пошла на базар, достав заначку. Базар был для нее слишком дорогим удовольствием. Бывала она там по редчайшим поводам. Вот как раз такой и настал.
Она ходила по рядам и приценялась к витаминам. Вид у нее был недовольный, суровый, жесткий. Родилась она при старом еще режиме, но росла-то при советской власти: на нее действовали все разговоры про равенство, братство и свободу, она возмущалась ценами и не понимала, как партия и правительство позволяют расцветать этой мелкобуржуазной стихии. Из-за которой выходило так, что бывшему солдату, прикованному к больничной койке, драгоценные витамины достанутся, если она отнимет их у своих детей. Которые, впрочем, их и так не видели. Но делать было нечего, вслух она не возмущалась, а только неслышно что-то бормотала себе под нос. И вот на очередной фразе она подняла глаза, оторвав взгляд от витаминов с ценниками, и увидела перед собой фронтовика. Они поздоровались.
— Что ж ты не заходишь ко мне? А у меня такой урожай,— сказал фронтовик.— Лучшие витамины, хоть весь рынок обойди, убедишься!
Она улыбнулась, не хотела заводить речь про то, отчего она тут редко бывает.
— Я тебе скидку дам! — сказал он.
И дал. 10%. Ей это было как мертвому припарка, а ему приятно: вот, помог вдове своего товарища-героя. Он не был весь во власти чувств, потому что, с одной стороны, это была заслуженная вдова, а с другой — жена взрослого самостоятельного чужого мужчины. Который сам должен же как-то обеспечивать семью.
— Если б он поменьше пил, то, может, и не угодил бы в больницу! — говорил про себя фронтовик.— Сам и виноват во всем…
Они с бывшей вдовой после еще виделись изредка, но были друг другу не очень рады. Вдове было больно думать, что лучшие люди первыми встают в атаку и потому редко возвращаются с войны, а прочие имеют поместья и копят деньги непрестанно непонятно зачем — и все богатеют и не успеют за всю жизнь потратить накопленного. Фронтовик же обижался на вдову: вот, он помог ей, дал скидку, это ж не каждому и не каждой, а она только и сказала обычное «спасибо» вместо благодарности. Чего она хочет, чтоб он ей клубнику отдавал даром?
Она, однако ж, ничего не хотела, по крайней мере про желания свои вслух не говорила. И про обиды, если таковые были, тоже. Люди просто по-разному смотрят на разные вещи.
Хорошо ты помог человеку, по-настоящему или просто сделал что-то для очистки совести? Точно узнать это нельзя. Сразу по крайней мере. Только после, когда пройдет время. И когда уже будет, скорей всего, поздно.