Из воспоминаний Зиновия ГЕРДТА
Телевидение приехало снимать Зиновия Ефимовича в поселок Красная Пахра. В саду, где он нас ждал, на скамейке лежала книжка — стихи Пастернака. Гердт погладил обложку: «Вот с кем никогда не скучно. Я не знаю более искреннего, тонкого человека. Посмотрите, как он говорит о самых важных для сердца вещах: «Женщина, Природа, Смерть... Все, что значительно, ими исчерпывается...» Правда, хорошо? Я мечтаю сделать когда-нибудь передачу или концерт. Я бы читал Пастернака и вспоминал свою эпоху, людей. Мне так хочется сделать это... Но вряд ли удастся». Я спросила: «Почему, Зиновий Ефимович? Давайте попробуем! Потихоньку, постепенно...» Он вздохнул: «Кому все это нужно? Кому сегодня нужны стихи, Пастернак, воспоминания мои?..»
Мы смогли его убедить: «Это нужно, а кому — не нам судить...» И начали работать. Как-то в мае Гердт сказал: «Вы, наверное, к осени не успеете». «К осени не успеем — будет зимой фильм». Он грустно улыбнулся: «Мне хотелось бы к осени». Тогда мы ничего не поняли. Поняли осенью, когда его не стало... «А как мы назовем фильм?» — спросил он тогда, в мае, и мы предложили пастернаковскую строчку «Коротким сном огня и счастья». «А внизу напишем: «Зиновий Гердт читает Бориса Леонидовича Пастернака». Он помолчал. «Знаете, это мне напоминает одну историю. Мы с театром поехали на гастроли. И вечерами спускались в буфет, пили пиво. Буфетчица Надежда лихо орудовала людьми, сдачей, и я сказал: «Надежда, вы, наверное, без пятерки не уходите домой?» Она снисходительно взглянула на меня, покачала головой: «Зиновий Гердт, вы меня смешите. Без десятки не ухожу!» С тех пор слова «Зиновий Гердт» меня смешат... Давайте один раз в жизни попробуем так: «Зиновий Ефимович Гердт читает Пастернака».
«Ну вот, — он погладил томик пастернаковский. — Включайте вашу камеру»...
Ирина КЛЕНСКАЯ
...Я вообще не люблю читать стихи публично. Я считаю, стихи — интимное дело. Можно только в том случае вслух читать, когда ты восхищен автором, и переполнен им, и не можешь этим не поделиться. Трех минут моей жизни — честно, поверьте мне, мне поздно говорить неправду, — трех минут жизни моей не проходит, чтобы там, в голове, в душе не крутились какие-нибудь строчки любимые. Вы знаете, у меня даже есть приспособление: когда, стыдно сказать, я не могу заснуть, я читаю балладу Пастернака «На даче спят. В саду, до пят...» Помните? Если полтора раза прочту — уже склоняюсь — и сны чудесные и светлые приходят. В этом даже признаваться странновато. «Но не странен кто ж?..»
Тут, в этой Пахре, соседом моим был Твардовский. Я к нему относился с огромной робостью. Он был кумир для меня в те времена, очень многое изменил в моей жизни, в поведенческом плане. У нас теперь на слуху все время «дворянство», «сословность». Как будто это уже охранная грамота — честь, порядочность, совесть и Бог знает что... Товарищи, господа, как хотите, ведь князь Василий Куракин — подонок, ничтожество! А крестьянский человек, сын кузнеца, Твардовский был совершенный аристократ. Столь деликатен, столь честен...
Я был свидетелем поразительного поступка. Готовился его шестидесятилетний юбилей в зале Чайковского. Героя Соцтруда власти ему предназначили. В то время в Калуге сидел в психушке за диссидентскую деятельность Жорес Медведев, ученый из Дубны. Его брат Рой возил в эту психушку главных людей страны, ученых, поэтов. Приехал за Тендряковым, который тоже здесь, в Пахре, жил, а на огороде напротив работал Твардовский. Рой ему и говорит: «Александр Трифонович, мы сейчас едем в Калугу с Тендряковым. Вы были у меня в списке, но я знаю, у вас такое 60-летие. И я не хочу портить вам праздник». Твардовский отложил грабли и сказал: «Если не я, то кто же? Если не сейчас, то когда же?» И поехал. И никаких не было вечеров в зале Чайковского. И никаких героев соцтруда!..
Однажды он позвал меня по грибы. Для меня это было огромное событие. «Давайте, — говорю, — с удовольствием, только пораньше, часов в восемь». Он усмехнулся: «Что вы, в восемь уже приходят с грибов». Я сказал: «Ну ладно, назначайте время вы». «В пять часов у калитки».
Я очень легко в то утро проснулся, выбежал. Он уже стоит у этой калитки, с палкой, с сигаретой. У него были кошмарные сигареты, ароматизированные, за 16 копеек. Волосы мокрые — уже искупался в Пахре. Ждет. Я подошел. У него лукошко, синие штаны китайские, «Дружба» называются. Ковбоечка какая-то. Натуральный грибник. Я мысленно со стороны осмотрел себя: джинсики откуда-то из Бельгии, рубашечка откуда-то из Америки... Так стало стыдно! И еще пакет «Кент» вместо корзинки. Кошмар какой-то... Подошел. Он мне молча кивнул. Я ему тоже. Понимаю: грибы, дело священное, нельзя болтать, и пошли мы. Он впереди, я сзади.
И только мы вышли из нашего поселка — открылись дали, август ранний, и немыслимые красоты! Я видел это много раз. Но при нем, в такую рань! Холмы, стога, ни один провод не перечеркивает неба. Я думаю, четыреста лет назад холмы эти были и стога эти стояли. И впереди — мой кумир. И такое счастье разлилось в сердце, и вдруг мне стукнуло, что у меня сегодня в одиннадцать спектакль в кукольном театре, и все это скукожилось. «Боже мой, что же у меня за жизнь такая?» И я ему говорю: «Александр Трифонович, какое сегодня число?» Он говорит, без малейшего удивления: «Шестое августа с утра было». И вдруг эти два слова — число и месяц — совершенно от меня независимо вызвали к громкой жизни стихи — «Август» Пастернака, — и я, забыв о спутнике моем (он стоит впереди), стал читать вслух, громко, просто кричать:
«Прощай, размах крыла
расправленный,
Полета вольное упорство,
И образ мира, в слове явленный,
И творчество, и чудотворство».
Я задыхался, но во все горло орал, на шесть километров не было ни души. Дочитал — и подумал: «Боже мой, куда же меня повело?» Твардовский впереди стоит. С первой строфы ссутулился, опершись на палку. Я думаю: «Стыд какой! Зачем же я... при нем?» Пауза огромная. И он — так, вполоборота: «Это БэПэ?» «Да, — говорю. — Это Пастернак». Пауза. «Мне лестно, что вы стихи знаете наизусть». — «Я много стихов знаю наизусть, Александр Трифонович». — «И из моего?» — «Да. И из ваших много». Пауза. «Порядочное стихотворение. Он мне не близок. Вы знаете: «В занавесках кружевных воронье...»? Красиво. Но мне не близко. А это, которое вы прочитали, — порядочное... Вы правда мои стихи знаете?» — «Не стану ж я вам врать». — «Вы, я вижу, выложились, но уж уважьте старшего товарища. Прочтите еще раз ЭТО...»
Прелесть какая!
Я знаю многих поэтов. И не могу представить, чтобы кто-то из них восхитился, что артист ему просто так читает вслух стихи. Чужие — хотя помнит и ваши... Но именно аристократизм природный не позволил Твардовскому попросить, чтобы я ему его стихи прочел. Потрясающе, правда? Потрясающе. Потрясающе...
И я прокричал ему еще раз Пастернака.
Зиновий ГЕРДТ