"Фотобиеннале-2000" представила в Музее архитектуры имени Щусева выставку "100 фотографий Москвы". Все они сняты в 1910-е, отпечатаны в наши дни по старинной технологии на бромо-серебряной фотобумаге. Устроители считают, что получился "портрет идеального города".
Автор снимков — московский француз Эмиль Готье-Дюфайе, коллекционер и действительный член Императорского Московского археологического общества. В начале 1910-х общество объявило фотоконкурс "Москва уходящая". Участникам предлагалось запечатлеть старую добрую Москву — в назидание бурному обновляющемуся городу. Вот Готье-Дюфайе и запечатлел. Серии снимков часто сгруппированы вокруг одного дня. Например, 30 апреля 1914 года. Каждая разрабатывает свой район. Например, тот, что лежит в одном квартале от нынешнего музея. Творческая предыстория очевидна: Готье просто выбирал солнечный день, высаживался с тяжелым аппаратом в одном из центральных переулков и отводил душу — до тех пор, пока не кончатся пластинки для снимков. Поглощая все, что попадалось на глаза, с тем ровным прилежанием, которое сегодня позволяет наполнять нейтральные старинные фотографии каким угодно пафосом. В этом смысле для кураторов они — золотое дно.
Куратор "100 фотографий" Владимир Мелетин мудрить не стал. В безыскусной Москве Эмиля Готье он увидел город, безмятежно нежащийся в солнечных лучах накануне катастроф: мировой войны и революции. На отдельный мольберт выставлен отпечаток с расколотого стеклянного негатива: трещины побежали по фасадам уютных домиков, косо перечеркнули мостовую, разрезали пополам плетущуюся шагом лошадь. В одном из домов на этом фото шел ремонт: крыша топорщилась строительными лесами, под стенами были свалены бревна. Теперь это выглядит так, будто деревянные кости дома обнажились от того же самого удара, от которого пошла трещинами поверхность снимка. Насчет катастрофы получилось весьма убедительно. Очевидней уже некуда.
Однако сам Эмиль Готье-Дюфайе сумел выскользнуть из цепких интеллектуальных объятий куратора. Исключительно благодаря своей феноменальной бездарности. Набоков, кажется, писал, что их поколение сплошь было одарено памятливой острой зоркостью — как будто в преддверии будущих потерь, нанесенных войной, революцией и эмиграцией. У Готье были и революция, и изгнание: предполагается, что он умер в Швейцарии на излете 1920-х. А зоркости почему-то не было. Он смотрит на Москву не как гость, готовый изумляться, раздражаться или смеяться: для этого его взгляд слишком "замылен", а дома, мостовые и телеги примелькались с детства. И даже не как старожил, давно облюбовавший городские пейзажи и теперь горделиво приглашающий последовать за ним. Он просто регистрирует объекты, отрабатывая, скажем, технику съемки в любезный всем фотодилетантам солнечный день. Взгляд мучительно топчется по переулку в поисках ритмической опоры будущего снимка. Наконец натыкается на какую-нибудь промышленную трубу вдалеке и делает ее осью композиции. Или робко останавливается на двух простых параллельных линиях: низкие облака ровно расправлены над горизонтом. Или посвящает полснимка ячеистому орнаменту булыжной кладки улиц, радостно подбирая ему в рифму рисунок множества людских голов. Или с облегчением находит по обеим сторонам улицы два симметрично массивных дома. Излюбленный пост для съемки — перекресток. Улица либо прямо выбегает из-под объектива (если мастер отважился установить аппарат посреди мостовой), либо, вычертив диагональ, скрывается за поворотом (если Готье встал на безопасном для пешехода углу тротуара). И так, представьте, ровно сто раз. Человек за работой. Ничего его не удивляет и не отвлекает. Тяжкие мускульные усилия, необходимые для того, чтобы перетащить треногу с места на место, физически ощутимы в снимках.
Хаотичная, обаятельно неряшливая Москва крошечных переулков вытягивается у Готье по струнке. Но все-таки умудряется показать язык своему дисциплинированному мучителю. Две вывески на тесной улочке смотрят друг на друга: одна рекомендует шикарные "моды и платья", другая — прогрессивную лечебницу женских болезней. Как проглядел эту гримасу придирчиво насупленный Готье, уму непостижимо.
ЮЛИЯ Ъ-ЯКОВЛЕВА