Плавное течение Каннского фестиваля было взорвано сенсационной премьерой фильма Ларса фон Триера "Танцующая в темноте". После этого фестиваль можно смело закрывать, ибо кульминация его сюжета уже состоялась.
С восьми утра на набережной Круазетт перед фестивальным дворцом началась настоящая давка. Каннская полиция (которая уже несколько раз за эти дни была уличена в превышении своих полномочий) решила пропускать на утренний просмотр в 8.30 только журналистов. Другие зрители и участники фестиваля, сумевшие достать билет на "Танцующую в темноте", были оттеснены за барьер с жестокой решительностью. Некоторым отдавили ноги. Одна женщина прорвалась в запретную зону с криками: "Долой Жакоба! Долой Вио!" (руководители фестиваля). Дважды вызывали наряд полиции, кого-то задержали.
Беспорядки повторились на двухчасовом дневном просмотре. Некоторые владельцы билетов так и не попали на фильм даже со второй попытки. К вечернему официальному показу удалось навести порядок. Но тут на каннской лестнице появилась Бьорк, и волнение вновь охватило массы.
Ажиотаж вокруг фильма фон Триера давно и целенаправленно нагнетался. Сюжет картины держался в секрете, и даже после каннской премьеры режиссер письменно обратился к журналистам с просьбой не разглашать в своих статьях финал. Тем не менее можно, не повредив фильму, сказать, что действие его происходит в окрестностях Вашингтона в 60-е годы, что его герои — фабричные рабочие, а главную героиню зовут Сельма, и она родом из Чехословакии. У Сельмы, матери-одиночки, и ее сына наследственная болезнь глаз. Она слепнет, зато у нее невероятный музыкальный слух, и она представляет себя героиней голливудского мюзикла. Когда сосед-полицейский крадет у нее деньги, скопленные на операцию сыну, Сельма оказывается в ситуации, когда она вынуждена пожертвовать своей жизнью.
Эта история малоправдоподобна по деталям и в то же время с потрясающей простотой выражает дух Америки, в которой фон Триер видит пуританскую тупость и систему ложного правосудия, подчиненную денежному мешку. Но прежде всего это плевок в лицо Голливуду, которому, по внешней видимости, фон Триер делает реверанс. Ведь, как замечает прокурор на суде, Сельма "предпочла Голливуд Владивостоку". И тем не менее фон Триер производит радикальную деконструкцию замшелого в своем жанровом консерватизме голливудского мюзикла. Поэтому он снимает музыкальные сцены на заводе в позднесоциалистической эстетике (памятной по чешскому мюзиклу "Старики на уборке хмеля"). Поэтому он приглашает на главную роль Бьорк — исландскую антизвезду, которая не играет, а проживает роль Сельмы. А на помощь ей призывает Катрин Денев — посланницу европейского мюзикла, в 60-е годы солировавшую в "Шербургских зонтиках" и "Девушках из Рошфора".
Получается удивительный эффект, многократно умноженный хайтековским драйвом. Непросто воспринять эту абсолютно радикальную трагедию без катарсиса, историю убийцы, не рассказанную, а спетую и станцованную. Даже после убийства героиня смывает с лица кровь и начинает самозабвенно петь (в этот момент мой коллега, сидевший рядом в кинозале, прошептал: "Из-за этого им не дадут Пальмовую ветвь"). Фильм выпивает из зрителя энергию и у многих, начиная с влиятельной газеты "Вэрайети", вызывает страшное раздражение издевательством над хорошим кинематографическим тоном.
На пресс-конференцию фон Триер пришел без Бьорк, с которой изрядно намучился на время съемок. Он добивался контракта с ней целых два года, хотя песен ее не знал и слушал из современных ансамблей только "Аббу". Она исчезала в разгар съемок и через несколько дней находилась где-то за тысячи километров. Когда ей говорили, что придется платить миллионные неустойки, отвечала: "Плевать". Фон Триер, известный своими чудачествами, столкнулся с еще более экстравагантной натурой, рядом с которой сам стал смотреться едва ли не правильным буржуа.
Бьорк уже несколько дней была в Канне и даже выступала на вечеринке модного журнала Dazes and Confused. Но на фестивале ее так и не видели. На пресс-конференции за нее, а отчасти и за фон Триера, пришлось отдуваться Катрин Денев. Как опытный боец дипломатического фронта, она сорвала аплодисменты, обратившись к журналистам с пламенной речью: не надо вытаскивать на первый план конфликты, которыми полна любая творческая работа, любые съемки. Бьорк — чудесное существо, но иногда она вела себя как ребенок, прогуливающий уроки. Словно ребенка, та же Денев вывела наконец Бьорк на сцену к вечернему просмотру. Одетая в черный вечерний наряд от Сен-Лорана, Денев с материнским умилением смотрела, как Бьорк отплясывает перед публикой в розовом платье-пачке и голубых башмачках. Вулкан на Круазетт (так назвал Бьорк журнал "Студио") наконец извергся.
"Танцующая в темноте" расколола фестивальную публику и прессу. Этот фильм достоин Золотой пальмовой ветви, но, скорее всего, ее получит "Неверная" Лив Ульман. Две скандинавские саги — два лика сегодняшнего кино. Бергмановский академизм противостоит постмодернистскому шаманству фон Триера. И только Люк Бессон, возглавляющий жюри, может разрешить этот спор. Быть может, он сам жалеет, что пригласил на роль Жанны д'Арк не Бьорк, а Миллу Йовович?