Выставка живопись
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков / купить фото
В Музее искусства Санкт-Петербурга XX-XXI веков, филиале Центрального выставочного зала "Манеж", хранящем его коллекцию, проходит выставка Вадима Овчинникова "Штольни нирваны". Несмотря на то что оба куратора выставки — Екатерина Андреева и Светлана Козак — были близкими друзьями с ушедшим вот уже 20 лет назад художником, экспозиция получилась не мемориальной, не мемуарной, а по-музейному строгой. Вспомнить давно не виденное и увидеть никогда не выставлявшееся пошла КИРА ДОЛИНИНА.
Вадим Овчинников (1951-1996) — легенда ленинградских 1980-1990-х. Его работы всегда есть на групповых выставках "Новых художников", есть они в собраниях Русского музея и Московского музея современного искусства, художник постоянно поминается во всех исследованиях и мемуарах о том времени, но из обоймы главных возмутителей спокойствия времени Курехина/Новикова он выпал. Что исторически неверно: Овчинников приехал из Павлограда в Ленинград в 1973-м и начиная с ранних 1980-х участвовал во всех заметных вылазках неофициального искусства, был членом милостиво разрешенного КГБ Товарищества экспериментального изобразительного искусства, выставлялся той же милостью того же комитета в разрешенном рок-клубе, присоединился к "Новым художникам", ездил с ними и без них на обожавший перестроечных художников Запад, неоакадемистом за компанию не стал, но в конце жизни получил свою выставку в Русском музее и был любимцем кураторов и критиков.
Но "отдельность" Вадима Овчинникова связана не столько с биографическими обстоятельствами (он ушел одним из первых, в один год с Курехиным, и в победном шествии андерграундного некогда искусства по залам буржуазных галерей и аукционов не участвовал), сколько с самой сутью его искусства. На беглый взгляд Овчинников среди ленинградских "новых диких" совершенно свой и выделяется среди них прежде всего прохладной интонацией и замедленной репликой. Однако персональные его выставки рассказывают какую-то совсем не общую историю. В его работах слишком много живописи как таковой. Собственно, именно живопись и была главной его темой. Легкость, с которой Овчинников переходил от фигуративности к абстракции и обратно, от матюшинских световых объемов к клеевским одиноким, очень одиноким знакам, от филоновского точечного письма к экологическому "Зеленому квадрату", шла не от неуверенности в избранной манере, а, наоборот, от тотального погружения в тело живописи, которая в каждом конкретном случае требовала чего-то своего.
Его живопись — это прежде всего философия, буддизм, шаманство, смесь того и другого, языческая и советская символика, слова как знаки и слова как текст. Он шлет своим друзьям письма ("мейл-арт"), но и в них символическая нагрузка куда больше, чем способно выдержать личное послание. Медитация как способ существования художника Овчинникова в своей мастерской перешла на его полотна. Екатерина Андреева, в семейном собрании которой много работ Овчинникова, свидетельствует: "Его композиции, как живые существа, заново и по-разному открываются каждому дню, вызывая чувство совершающегося на глазах преображения. Самая фактура картин Овчинникова обладает изменчивостью природного пейзажа".
Овчинников не назидателен. Солярные знаки, тотемные животные, финно-угорские и бурятские символы, нежнейшие абстракции и брутальные, чуть ли не политические высказывания в красках — все это может быть прочитано во множестве вариантов. Это искусство ускользания, а не агитации. И даже когда Овчинников придумывает лозунги, это лозунги с открытым концом: "Будь благоразумен, входя в картину, выходи из нее тотчас после окончания сеанса", "Умело используя рисунок, цвет, фактуру, теплохолодность, пятно, линию, валер, лессировки, китайскую и индийскую философии, расскажи зрителю все, но секретов не выдавай" и, наконец, "Истинные задачи живописи не входят в рамки понимания человека на сегодняшнем уровне его развития". Не поспоришь. Да и спорить не нужно. Он вообще не о спорах. Он о "поле грустном чудес" (если вспомнить строку его стихотворения), в котором он жил и из которого так несправедливо рано ушел.