Некролог
Фото: Jean Babilee forever/facebook.com
В Париже скончался Жан Бабиле — великий французский танцовщик и актер, участник многих нашумевших театральных проектов ХХ века, для которого, по его словам, "главным увлечением была сама жизнь".
Вообще-то он мог погибнуть 71 год назад, когда вместе с труппой Парижской оперы возвращался с гастролей по Испании в оккупированный фашистами Париж и его паспорт с настоящей фамилией Гутман держал в руках полицейский. 20-летнему танцовщику-еврею грозили принудительные работы, а в перспективе (учитывая его неукротимое свободолюбие) — концлагерь и газовая камера. Но — невероятное стечение обстоятельств, достойное авантюрного фильма,— на пропускном пункте как раз в тот момент возникала суета, давка, паника, и отчаянному парню удалось сбежать. В Париж, на Монмартр,— в маленькой комнатке за кухней его прятал владелец бистро, отец одноклассника и друга Ролана Пети. Вот тогда-то беглец и взял фамилию матери — Бабиле.
Под этой фамилией спустя три года он стал мировой звездой — в одночасье, 25 июня 1946 года, сразу после премьеры 18-минутной мимодрамы Жана Кокто "Юноша и смерть" в Театре Елисейских Полей. Сейчас этот спектакль считается балетом Ролана Пети, его станцевали (и жаждут станцевать) все мировые звезды, но он так же похож на оригинал, как Ив Сен-Лоран с рынка в Бангкоке на подлинники с авеню Монтень. Сравнение запустил сам Бабиле: двадцать лет он был бессменным Юношей, в последний раз станцевал эту партию в 61 год и никому не собирался передавать, хотя Барышников на коленях просил его об этом. Своих преемников, даже самых знаменитых — Барышникова и Нуреева, он не одобрял: "Могу сказать откровенно: мне не нравятся эти мальчики". Роль Юноши была для Бабиле слишком личной: "Балет сочинялся так: Ролан Пети начинал движение, а я его заканчивал. У меня всегда было ощущение, что Юноша — это я". История про несчастную любовь, завершившаяся смертью, контрастировала с реальностью: вскоре после премьеры Юноша-Бабиле женился на своей Смерти — балерине Натали Филиппар, у них родилась дочь, но благополучный жизненный роман отнюдь не помешал актеру пережить на сцене крах всех надежд, приведший к самоубийству.
Своих преемников Бабиле не признавал именно потому, что они танцевали, а он — жил. Хореографии как последовательности строго зафиксированных движений артист не придерживался вообще, а тем более в этой роли. В YouTube есть запись конца 1940-х, и черно-белая пленка переворачивает все представления о балете. В танце Бабиле нет ни классических позиций, ни preparations-подготовок к прыжкам и пируэтам, ни дуэтных поддержек. Объятия любовников похожи на драку, угловато-отчаянные вращения Юноши возникают как телесное воплощение урагана чувств, его взрывчатый, непонятно-бесформенный прыжок, метафора вселенского отчаяния, наглядно передает смысл выражения "земля ускользает из-под ног". Ни один из знаменитых последователей Бабиле не мог добиться такой спонтанности и такого слияния с персонажем — все они были слишком красивы, все превращали гиперреалистическую мимодраму в традиционный балет.
Спонтанность всю жизнь оставалась главным признаком таланта Бабиле, но это вовсе не значит, что артист не умел танцевать академично. Воспитание он получил наилучшее: секреты французской техники ему преподал экс-премьер Парижской оперы Гюстав Рико в школе при театре, особенности русского исполнения юнец постигал на частных уроках у Александра Волинина ("Он научил меня получать удовольствие от танца") и Виктора Гзовского ("Чувствительный человек: показывая адажио, мог запросто расплакаться"). Фундаментальная академическая база и феноменальная природная одаренность позволили Бабиле вытворять такое, что не позволял себе ни один танцовщик в мире — ни тогда, ни теперь.
Например, уйти в партизаны: после той, едва не ставшей роковой проверки 1943 года он стал маки, жил с отрядом в лесу, стрелял и убивал наравне со всеми, а после того, как победившие бойцы Сопротивления были водворены в казармы, дезертировал: не мог терпеть армейской дисциплины да и танцевать захотелось. Голосуя пистолетом, поймал попутный "Ситроен", доехал на его крыле до Парижа, пришел в студию Гзовского посмотреть урок, завелся и с ходу сделал 17 entrechat-six — труднейших заносок. Азарт — ключевое слово в отношении Бабиле к танцам и жизни; как только иссякал интерес к профессии или делу, которым он занимался, он без колебаний бросал все в поисках новых впечатлений. Ставил балеты, но не заботился об их сохранности, так что теперь никто не сможет сказать — хороши ли они были. Создал собственную труппу, но не продержал ее и четырех сезонов — распалась. Танцевал классику в Парижской опере, от избытка сил колотя двойные заноски в brise "Голубой птицы" (чего не делал никто и никогда), потом, соскучившись, уезжал в Лаос — расширять сознание опиумом. Возвращался вновь в классические труппы — в ту же Оперу, в "Ла Скала", в Американский балетный театр к Люсии Чейз — и опять исчезал (однажды — на семь лет), не переставая тренироваться по собственному методу, ибо "тело больше учит бытию, чем бытие учит тело".
Тело не подвело — оно еще много лет оставалось ровесником его юношеской души. Им был покорен Лукино Висконти, поставивший для Бабиле в театре "Ла Скала" спектакль "Марио и волшебник" по мотивам новеллы Томаса Манна и с позволения самого писателя. Хореографию делал Леонид Мясин, не считаясь с законами земного притяжения, артист запомнил это на всю жизнь: "Грандиозный спектакль: 110 музыкантов, 17 смен декораций. По сцене ехал настоящий поезд, дымил, я перелетал через рельсы, возносился на высоту 18 метров и оттуда на гоночном велосипеде съезжал по извилистому пандусу прямо на сцену. Фантастический успех. Но этот спектакль никто не снял на пленку: Висконти не хотел. И он прошел всего десять раз".
В конце 1970-х Морис Бежар, пришедший на урок Бабиле присмотреть подходящих ребят для своей постановки, отобрал самого учителя. В Парижской опере для него и юной Элизабет Платель он поставил балет "Жизнь": эта жизнь была заключена в квадратную раму из труб — немолодой мужчина и нежная девушка, стремясь друг к другу, танцевали адажио, вися на ребрах конструкции (вот где пригодились занятия на турнике), и неизменно оказывались по разным ее сторонам. В середине 90-х Бежар сделал для давнего друга еще один спектакль-дуэт. А последнюю премьеру Бабиле станцевал-прожил в возрасте 80 лет — знаменитый хореограф-авангардист Жозеф Надж сделал для него спектакль "Нет больше небесного свода".
А еще было кино — шесть художественных фильмов, в которых голос Бабиле, глуховатый и размеренный, гипнотизировал не меньше, чем его животная пластика. И театр — впервые Бабиле сыграл в постановке Раймона Руло ("Я не учился драматическому искусству специально. В первый раз, когда меня пригласили играть в пьесе Уильямса "Орфей спускается в ад", я просто прочитал режиссеру три страницы текста, и он сказал, что проблем нет. В вечер премьеры Уильямс сидел в зале, после спектакля он мне пощечин не надавал"). Витальный актерский дар Бабиле оценил и Питер Брук, поставив с ним "Балкон" по Жану Жене ("Брук был весь такой интеллектуальный-интеллектуальный. А я скорее физиологичен").
Обо всех этих художественных сенсациях Жан Бабиле вспоминал без придыханий и аффектации — его комментарии, извлеченные из опубликованных в "Ъ" интервью, говорят сами за себя. Потому что настоящим делом его жизни была сама жизнь. До последних лет он гонял на мотоцикле, посадив за спину молодую жену, фотохудожника Запо, летал с ней по экзотическим странам, ломал руки и ноги, беспрестанно курил, ценил каждое мгновение и, не дожив до 91 года трех дней, спокойно умер на руках у жены, исчерпав все наслаждения жизни.