Завершился десятидневный показ нового фильма Никиты Михалкова в Московском киноцентре и началась демонстрация его в кинотеатре "Аврора" в Санкт-Петербурге. Таким образом "Утомленные солнцем" (первоначальное название — "Безусловный эффект шаровой молнии") сломали традиционную схему и, миновав торжественную премьеру в Доме кино, сразу вышли к широкому зрителю.
В обеих столицах на фильм идут очень охотно. Дело, наверное, не только в умело организованной рекламной кампании и даже не в имени режиссера. Обласканную международными фестивалями, российскими властями и киноакадемиками "Ургу" зрители упорно смотреть не желали. На "Утомленных солнцем" досиживают до конца даже те, кому с самых первых минут фильм сильно не нравится. В этом смысле задуманный Михалковым римейк — попытка повтора не только эстетики "Неоконченной пьесы...", но и ситуации успеха вокруг давней картины — удался вполне (на что Ъ уже обратил внимание читателя в день премьеры 15 октября). Известная лихость замысла — воскрешение чеховского мифа посредством сталинского — ни авторов, ни большую часть публики не смущает. В своем "Безусловном эффекте" Михалков сумел предъявить все, за что его ценят и чего от него ждут: 1) историю любви и измены; 2) историю в гражданственном понимании этого слова; 3) загородный дом как место действия и образ утраченной гармонии дворянского быта; 4) себя самого.
Наконец, он сумел выполнить один из сложнейших элементов обязательной программы режиссерского мастерства: соблюсти классическое единство места--времени--действия (экзерсис, соблазнявший в последнее время многих и почти всегда кончавшийся провалом). Столь же безупречно выдерживает он жанр — мелодрама, не чуждая даже новейших латиноамериканских веяний: столь очевидных и столь бесхитростных натяжек, что каждая нелепость воспринимается как условие игры.
Но тут возникают проблемы. Сыграть просто мелодраму отличные актеры, собранные в фильме, наверное бы сумели. Но сыграть мексиканскую мелодраму, подернутую пеленой ностальгии по утраченной русской духовности — задача, непосильная даже для них. А потому все, собравшиеся на даче в поселке ХЛАМ осколки старого времени выглядят по-советски нелепо. Кроме трех человек: английской актрисы литовского происхождения Ингеборге Дапкунайте, маленькой Нади и ее папы. Но он на особом положении. Михалкову не надо изображать благородного: он играет черную кость — революцией разбуженного военного гения Котова. Хотя и этот образ не то чтобы прост и представляет собой римейк в римейке — Паратова из "Жестокого романса", подселенного к обитателям чеховско-хламовской дачи. Великолепный любовник, храбрец, силач и широкой души человек.
Возможно, в конечном итоге все в этой прихотливой конструкции оказалось бы более ли менее соразмерным, не появись в картине еще одно действующее лицо: бывший друг дома Митя в исполнении актера Олега Меньшикова. Его торжественное антре — шум, суета, маскарад, удары по клавишам — вроде бы отсылает туда же, к "Неоконченной пьесе". Но очень быстро становится ясно: он играет другую игру — не чье-то благородство или падение, не страсть, которую необходимо довести до мелодраматического кипения, не даже собственный дар лицедейства. Он играет тему, на которую фильм так и не вышел, несмотря на сюжетные хитросплетения и внятный гражданский пафос — на уровне сценария вылившийся в финальный титр, из картины, к счастью, изъятый: "Всем обманутым революцией людям посвящается этот фильм". В трактовке Меньшикова это могло бы звучать несколько иначе — как посвящение людям, обманутым судьбой.
В том, что белые, согласившиеся служить красным, да еще и в НКВД, поступали подло, советская интеллигенция уверилась еще с шестидесятых — за светлым ликом Цветаевой всегда маячила зловещая тень Эфрона. Олег Меньшиков, обладающий редкой способностью вести тему вне предложенного драматургического материала и даже вне режиссуры, сыграл эту тень. И сыграл так, что впервые за несколько десятилетий пришло понимание: история этих людей — не триллер и не пособие по антимарксисткой этике, а трагедия.
Сильнее всего в картине это проявляется вовсе не тогда, когда режиссер старательно расставляет акценты (Митя, отвернувшись от машины, где подручные избивают арестованного комдива, отдает честь портрету товарища Сталина) а в казалось бы, проходных, проброшенных вскользь вещах. Например, во взгляде энкаведешника, устремленном сквозь стекла противогаза (гражданская оборона), на Котова. В комдиве, а совсем не в товарище Сталине, и заключен для Мити образ революции как античного рока, с которым он так и не сумел столковаться, который не дал себя перехитрить, но под конец подарил надежду на месть.
Не будь Меньшикова, все, наверное, получилось бы так, как планировалось: мелодрама, разговоры о Шаляпине и Рахманинове, которые маленький Михалков конечно же слышал на собственной даче, и которые слушает теперь девочка Надя. Но рядом с Митей это уже не проходит — ни Паратов, ни пафос, ни дворянский розовый флер. Рядом с подлинной темой неловко придуманная история кажется уж слишком неловко придуманной. Механическое пианино, запрограммированное на бесконечное воспроизводство пьес о красивой жизни с ностальгическим или кровавым оттенком, на самой высокой своей ноте неожиданно захлебнулось. И пьеса кончилась, проиграв не только "Бульварному чтиву", но простой и тривиальной, только очень талантливо поданной реплике.
ЛАРИСА Ъ-ЮСИПОВА