Штриха не оберешься

Всемирно знаменитый венский музей «Альбертина» отмечает в этом году 250-летие. Начавшийся когда-то как просвещенный каприз двух титулованных супругов, он превратился в одно из величайших и авторитетнейших собраний графики на свете. О том, как рисунками Дюрера и Микеланджело, Брейгеля и Рембрандта, Рубенса и Каспара Давида Фридриха музей отчитался о своей четвертьтысячелетней истории, рассказывает Сергей Ходнев.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Прошло уже девять лет с той поры, когда «Альбертина» в последний раз гастролировала в России: тогда в ГМИИ привезли графику Климта и Шиле. На нынешней венской выставке тоже есть и Шиле, и Климт, как иначе. Но неожиданно мелькает один раз и русская тема. На акварели середины 1760-х — милое, опрятное, с щедрой толикой галантной экзотики вырисованное русское крестьянское семейство. Было в XVIII веке «шинуазри» — увлечение всем китайским, было «тюркери» — турецким, соответственно, ну а живописец и рисовальщик Жан-Батист Лепренс ввел в моду еще и «рюссери», изображая русские виды, русские типы и русские жанровые сценки.

Основатели «Альбертины», с одной стороны, в своем коллекционерстве следовали просвещенным модам эпохи. С другой — видимо, кровь сказалась. Эрцгерцогиня Мария-Кристина, любимая дочь императрицы Марии-Терезии, насчитывала среди своих предков Габсбургов самых истовых и влиятельных коллекционеров всех времен. А ее муж, Альберт Саксен-Тешенский, давший собранию имя, был младшим сыном курфюрста саксонского и короля польского Августа III, благодаря которому в Дрездене появилась «Сикстинская Мадонна» Рафаэля.

Оба супруга были образованны, интеллигентны, сведущи в искусстве (оба учились рисованию: она — как благовоспитанная девица, он — как военный, которому нужно же уметь нарисовать план кампании, карту местности или эскиз новой униформы), но скромны — а потому на покупку «настоящих» Рафаэлей или Рубенсов не замахивались, решив собирать вместо того хорошие гравюры с превосходных картин.

Постепенно Альберт и Мария-Кристина вошли во вкус, стали отслеживать появление отдельных раритетов и целых собраний на аукционах. В 1796-м пара все-таки решилась воспользоваться фамильным положением и вытребовала у императорской библиотеки 530 рисунков в обмен на часть своих гравюр. Так в будущей «Альбертине» и оказались бесценные листы старых мастеров, многие из которых находились когда-то в великой пражской коллекции императора Рудольфа II. Включая, например, «Зайца» Альбрехта Дюрера — он, понятное дело, на выставке работает местной «Моной Лизой».

В принципе для того, чтобы торжественно презентовать себя к юбилею, «Альбертине» особые ухищрения и не нужны: достаточно было бы просто выставить best of своих приобретений, начиная от Альберта и Марии-Кристины и заканчивая 1919–1920 годами, когда музей был национализирован.

Отчасти выставка именно так и работает: посмотрите, вот вам бугрящийся мышцами мужской торс Микеланджело (из эскизов к «Битве при Кашине»), вот человек-дерево Босха, вот «Большие рыбы поедают малых» Брейгеля, вот цейлонская слониха, нарисованная Рембрандтом, вот ботанические штудии Марии Сибиллы Мериан, вот Буше и Каналетто, вот Тьеполо и Давид — и так далее, вплоть до Шиле, Климта, Эмиля Нольде и Кете Кольвиц. Тут можно себе вообразить личные драмы кураторов, вынужденных с плачем отбирать по одному-единственному листу от большинства мастеров — а от кого-то, так и быть, аж по два (например, попали в отбор оба хрестоматийных портрета детей Рубенса: и Николас, и Клара Серена).

Но все-таки выставка попутно ухитряется исподволь рассказать еще много о чем. О симпатичной биографии Альберта и Марии-Кристины, государственной и приватной. О том, как их коллекция росла, перемещалась, обживала новые пространства, как она хранилась (выставлены исторические паспарту и исторические папки, торжественные, как напрестольное Евангелие). Каких денег она стоила: подсчитано, что Альберт потратил на нее около 1,2 млн гульденов, то есть около €32 млн (естественно, по сравнению с теперешней стоимостью собрания это смешные пустяки). Материи вроде разных состояний гравюрных досок и пробных оттисков тоже наглядно разъяснены.

Не изменяя тихому академичному тону, выставка говорит о тихом деле собирания графики как об азартном, грандиозном, оглушительно интересном процессе. Рядом с таким в конечном счете кажутся маленькими и сиюминутные культурные моды, и даже международно-политические передряги — мало ли таких за два с половиной века бывало.