Трудно быть МОГом

Обычная деревня в Тульской области: одноэтажные домики с резными наличниками, в палисадниках копошатся куры-пеструшки, у дороги выставлены ведра с румяными яблоками — вдруг купят проезжающие мимо «городские». Сельское безвременье. Из окна автомобиля так сразу и не понять, какой сейчас год: то ли застойные шестидесятые, то ли тучные нулевые.

Вся эта идиллия резко обрывается за околицей. От асфальтированной трассы отходит в поля узкая грунтовка — а на ней стоит пикап с массивным спаренным пулеметом в кузове. Стволы направлены в голубое осеннее небо. Капот «джихад-мобиля» небрежно прикрыт маскировочной сетью. Рядом, в кустах, брезентовая армейская палатка, возле нее стоят люди в камуфляже. Центральная Россия, год две тысячи двадцать шестой.

Если пройти в поля еще дальше, то наткнешься на большой плакат с надписью от руки «Осторожно, мины!». Дальше, конечно, уже не захочется идти — но и так видно, что за плакатом стоит странная металлическая вышка. За ней можно разглядеть два вагончика-бытовки — и снова людей в зеленом.

А так со стороны деревня как деревня.

Башня, дроны, два ствола

— Вы видите стандартную точку борьбы с беспилотной угрозой,— объясняет двухметровый боец с позывным Дока.— Башня — это радиолокационная станция, РЛС. В первой бытовке работают ее операторы, во второй сидит боевой расчет ФПВО — команда FPV-дронов-перехватчиков. А тот пикап у дороги — мобильная огневая группа (МОГ). Они все работают в связке и вместе защищают свой сектор. Таких точек у нас в Тульской области… не могу раскрыть сколько. Много. Только в этом районе их четыре шутки.

Увлекшись рассказом, Дока спокойно проходит мимо плаката с предупреждением о минах.

— А, на это не обращайте внимания,— смеется он через пару довольно долгих секунд.— Ребята поставили, чтобы местные не толпились у РЛС. Это для здоровья… нежелательно, скажем так. Если просто пройти мимо, то ничего не случится. Но если долго стоять возле башни — будут нехорошие последствия.

Дока — командир взвода огневой поддержки. Неуставная щегольская бородка, солнцезащитные очки на половину лица, татуировки — он вполне ожидаемо рассказывает, что воюет на СВО с 2022 года, но все это время «двигался по линии частных военных компаний», потому что не любит «казенщину». Сейчас он на контракте в отряде «Днепр» ЦСН «БАРС-Сармат» — со специализацией по защите от дронов.

Первые расчеты «Сармата» приехали в Тульскую область в начале июня, говорит Дока, причем многие бойцы уже имеют боевой опыт — они воевали в Запорожье. «Здесь наша работа — помогать в защите определенных объектов. И в целом прикрывать людей и инфраструктуру, останавливать противника, когда он пытается пролететь через область,— рассказывает командир.— Для этого нами выстроена система эшелонированной обороны. Каждая огневая точка прикрывает отведенный ей сектор таким образом, чтобы перекрыть все возможные маршруты пролета».

Эти сектора завязаны на радиус действия РЛС. Станции «видят» воздушные объекты на расстоянии около 15 км. Как только на радаре появляется цель, в небо поднимается дрон ФПВО, а экипаж МОГ готовится мчать на заранее подготовленную позицию для стрельбы. Цель вполне может уйти от перехватчика — например, из-за внезапного тумана. Тогда «тачанка» попробует сбить вражеский БПЛА из пулемета. Другие расчеты тоже следят за происходящим и готовы при необходимости атаковать переместившийся к ним дрон.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Ситуация осложняется тем, что воздушный бой приходится вести над густонаселенной территорией. Обломки дронов могут упасть на поселок; выпущенная даже в небо очередь из пулемета может на излете зацепить людей в километре от стрелка. «Поэтому мы учитываем все такие моменты, определяя сектора и огневые позиции,— говорит Дока.— Противник тоже это понимает и выстраивает соответствующие маршруты — чтобы прикрываться постройками. Или пытается спрятаться от РЛС, используя рельеф. Например, последнее время они стараются идти над реками: прямо над водой, предельно низко, на малых высотах. Тогда радар их не видит. Естественно, мы приспосабливаемся: переставляем башни РЛС, меняем позиции, пытаемся внедрить какие-то новшества и в целом стараемся работать на упреждение. Такая сейчас война».

Украинские дроны чаще всего летят в темное время суток: с 19 вечера до 7 утра. Поэтому Дока проводит экскурсию по точке днем, когда меньше риска помешать бойцам. И все равно регулярно подчеркивает, что они находятся на дежурстве и в любой момент могут отправиться на задание.

Несмотря на нелюбовь к «казенщине», командир очень внимательно следит за тем, как его подчиненные отвечают на вопросы, и перебивает их при малейшем намеке на что-то лишнее. Не то чтобы это совсем уж беспочвенно — так, один из бойцов при знакомстве называет свой позывной, а вместе с ним и кодовое обозначение точки. Услышав это, Дока просто теряет дар речи и просит подойти пообщаться другого солдата.

«Говори так: "Мы получаем от РЛС оперативную информацию по целям и поднимаем борт". Не надо подробностей — как получаем, какой борт…» — наставляет он молодого бойца расчета ФПВО с позывным Флэш. В итоге парень выбирает самую разумную в такой ситуации тактику — не говорить вообще ничего. Я пытаюсь сменить тему:

— Флэш, расскажи лучше о себе. Вот чем ты дома до контракта занимался?

Флэш смотрит вдаль, молчит секунд десять, а потом, не поворачиваясь, твердо отвечает:

— Ничем.

Командир вздыхает.

— Нет, ну не прям все время,— подумав, уточняет Флэш.— Работал курьером, развозил еду. Еще в тепловых сетях слесарем…

На помощь приходит товарищ, тоже совсем молодой парень. Коренастый, с длинной рыжей бородой без усов — он похож на гнома из голливудского «Властелина колец». И беседует так же обстоятельно:

— Я с Крайнего Севера, мой позывной Пеликен — это чукотский дух мужества, удачи, силы. На родине я несколько лет работал в лаборатории золотодобывающего предприятия, анализировал образцы руды на предмет содержания золота и других драгоценных материалов. Контракт с «Сарматом» подписал, потому что хотел защищать Родину, хотел принять участие в боевых действиях.

По словам Пеликена, он был готов к любой воинской специальности, поэтому согласился учиться на взрывотехника. Многие отказались: «Потому что это большой риск, сами понимаете. Для нас не только противник несет угрозу, но и мы сами работаем с такими вещами, которые могут поделить жизнь на до и после — либо просто ее оборвать. Нужно отдавать себе в этом холодный отчет».

Главная обязанность инженера-взрывотехника в составе расчета ФПВО — установить боеприпас на дрон и подключить детонаторы. Еще он готовит БПЛА к запуску со специальной катапульты. А если дрон никого не атаковал и вернулся, Пеликен должен подобрать его и деактивировать заряд.

«Это очень опасно,— добавляет Дока.— Работать приходится быстро, по ночам, в дождь — без разницы. Бывает и такое, что механизм дрона цепляет пальцы, перебивает сухожилия…»

Пеликен, как и хотел, побывал на передовой: «Не так долго по сравнению с другими, но все, что я там отработал, то мое. Сейчас вот направили сюда, в тыловой район. Ну, в нашей работе не спрашивают, где ты хочешь быть. Мы выполняем приказ».

Лемур и БАРС

Ночью я прихожу в вагончик, где дежурят операторы РЛС. Две койки, пара офисных кресел, стол. На нем два больших монитора с одинаковым изображением — карта района, по которой туда-сюда бегает стрелка радара. Рядом на подставке маленький черный планшет. Здесь на экране карта России — она вся испещрена движущимися точками.

За техникой следит Талиб — мужчина ближе к 50 годам, без бороды, с абсолютно славянскими чертами лица.

— Почему Талиб? — удивленно спрашиваю я.

— Еще с Чечни такой позывной остался.

— А почему? Вроде талибы там с другой стороны были...

— Ну вот так получилось,— отвечает он, давая понять, что подробностей не будет.

К счастью, Талиб готов доступно объяснить гуманитарию принцип работы РЛС. Станция беспрерывно испускает радиоволны, которые отражаются от встреченных объектов и возвращаются обратно. Теоретически этот радар способен показать всех ворон в округе, поэтому операторы выставляют определенные фильтры: возможная скорость искомого объекта, высота его движения, а еще эффективная площадь рассеяния, ЭПР,— проще говоря, размер.

Дежурный должен смотреть попеременно на большой экран своей РЛС и на маленький планшет, который подключен к общевойсковой системе мониторинга воздушного пространства. С ее помощью Талиб заранее видит очередную волну украинских дронов еще на подлете к Тульской области и может отправить расчетам ФПВО и МОГ сообщение: «Внимание, готовность».

— Но часть целей собьют еще до нас.— Талиб показывает, как гаснет группа точек где-то в Орловской области.— Часть свернет и уйдет на Калугу или Рязань. А кто все-таки дойдет до нас — тех нужно помечать как цель и передавать координаты расчетам. Еще оператор должен отслеживать запуски дружественных дронов в своем секторе и отмечать их в системе «свой-чужой». Без этого «птички» вполне могут сбить соседи.

Уже час ночи, но до нашего сектора пока не добралась ни одна цель. Внезапно на радаре вспыхивает точка — прямо рядом с башней РЛС. Правда, движется она в сторону Украины. И как-то странно — чуть ли не зигзагами.

— Это помеха,— морщится Талиб.— Две-три птицы летят рядом, а система их ЭПР посчитала как один объект. Реальная цель идет по другому маршруту. И движется ровно, а не так дергано. А еще, смотрите, высота у нее всего четыре метра — дрон не может так низко лететь, он разобьется о дерево или столб. Вот в таких нюансах надо разбираться…

Дежурство оператора длится четыре часа. Талиба сменяет Мадагаскар — веселый мужчина с «имперкой» на рукаве. «Вы везучий человек — глубокая ночь, а налета нет. Не часто так бывает»,— смеется боец. И заодно рассказывает, что на передовой такой тесный вагончик считался бы настоящей роскошью: «Там, на Запорожье, мы совсем не так комфортно сидим. Если бы противник срисовал, что у него под носом какая-то металлическая конструкция появилась, ее бы уже через два часа не было. Прилетели бы дроны и разнесли всю позицию только в путь. Поэтому приходится очень качественно маскироваться. От этого зависит твоя жизнь».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Но это на передовой, а здесь, в Тульской области, на экране так ничего и не меняется. От нечего делать спрашиваю Мадагаскара про его позывной.

— Это еще с крымских событий пошло,— неожиданно отвечает мужчина.— Я сам с Симферополя, был гражданин Украины до 2014 года, пока это все не началось. Хотя оно еще раньше началось — в 2004 году уже было понятно, как сильно Украина расколота. А дальше нас ждало неизбежное. И когда в 2014 году в Киеве начали высказываться в том смысле, что давайте все русское быстренько запретим, у нас в Крыму это очень многим не понравилось.

Мадагаскар подробно рассказывает, как в декабре на площади у Верховного совета республики появились палатки, как начались протесты — и как с улиц исчезла полиция.

— Тогда поддержанием порядка занялись силы самообороны. Патрулировали улицы, выезжали на вызовы. У нас была для этого Первая рота быстрого реагирования, где все носили тельняшки. И как-то мне говорят: «Собирай ребят, надо срочно выезжать». Я командую: «Эй, лемуры, по автобусам!» Ну потому что все полосатые, как в том мультике про Мадагаскар. Вот оно как-то так и приклеилось.

Не отрывая взгляда от экранов, мужчина вспоминает события тех дней: «Россияне зашли, потом референдум, признание, парад. Тогда все ликовали, не было предела этому счастью…»

— А вы тогда не думали, что это обернется войной?

— Я думал, что ДНР и ЛНР пройдут такой же путь, как Крым, и на этом все закончится. Но там началась настоящая война.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Мадагаскар успел немного поучаствовать в той войне — «в составе небольшой роты добровольцев» отправился освобождать Краматорск. Но оттуда их «быстренько убрали, совсем не по нашему желанию». Через несколько лет он перебрался в Петербург и стал торговать мебелью. В Крыму осталась мать, а в Донецке — отец. В феврале 2022 года Мадагаскар позвонил ему и поздравил: «Папа, все, конец войне». «Я тогда разделял мнение американского президента, что война закончится за месяц и Россия дойдет до польской границы,— усмехаясь, объясняет мужчина.— Ну… Имеем то, что имеем».

В 2022 году он собрался на СВО, но получил отказ, поскольку не служил в российской армии и не имел военной категории. «Говорили: "Не переживайте, когда будет всеобщая мобилизация, мы вас призовем". Но меня и во время мобилизации не призвали,— смеется Мадагаскар.— В итоге я пошел в БАРС как доброволец. Жена не очень была рада, конечно, но махнула рукой. Сказала, главное — чтобы в штурма не отправили. А то у меня перелом голеностопа был с последствиями — я бегать физически не могу. Неэффективный получится штурмовик».

Разговор сам собой затихает. Я прошу показать на планшете одну деревню в Калужской области — мой товарищ-фермер регулярно жалуется на пролетающие рядом с домом БПЛА. Судя по скоплению точек на карте, этой ночью ему тоже не удастся выспаться.

— Мне вот что непонятно,— признаюсь я Мадагаскару.— Если все эти волны беспилотников так хорошо видны, то почему они удачно долетают до целей?

— Потому что их очень много,— объясняет боец.— И они хитро действуют — отправят сначала несколько штук. Наши по ним отработают — нужна перезарядка. А в это время остальные пролетают дальше. В одну ночь был налет — сразу 1100 БПЛА на карте. А для поражения цели достаточно всего одного.

Курсы пикапов

Последний рубеж обороны в секторе — та самая «тачанка» с пулеметом. Ее экипаж состоит из трех человек: водитель, стрелок и старший расчета. Все трое — степенные мужчины в районе полтинника. Ночью они пьют чай на боевом посту — то есть за столом возле палатки.

У командира группы позывной Икона, он 45-летний пенсионер из Забайкалья, росгвардеец в отставке. «В 2022 году был в отряде спецназа, мы заезжали сменами в зону СВО. Так дослужил и вышел на пенсию,— неспешно рассказывает он за чашкой чая.— Посидел дома, но душа просит работы. Поэтому снова поехал на СВО». Первый годовой контракт с «Сарматом» у него прошел на передовой, в Запорожье,— сначала в расчете воздушной разведки, потом перехватчиком дронов. На втором контракте его перебросили в Тульскую область.

Телефон Иконы постоянно звякает — операторы РЛС рассылают группам сообщения о ситуации в небе. В этом суть круглосуточного дежурства МОГ: двое могут отдыхать или тренироваться, но третий всегда должен быть на связи. В любой момент может прийти указание запрыгнуть в пикап и быстро выехать на огневую позицию. Но нашему экипажу повезло: они могут «отрабатывать цель» прямо с соседнего поля.

Водитель, понятно, водит машину. Стрелок — стреляет. Но чем занимается старший расчета? Икона объясняет, что он как раз и стоит за пулеметом. А у стрелка много других задач: корректировать огонь командира, помогать ему при «утыкании» ствола, да и просто наблюдать за небом — не летит ли к машине атакующий дрон. Конечно, при необходимости он поддержит старшего автоматным огнем. А днем стрелок может использовать «Елку» — небольшой перехватчик, который запускается с рук и сам наводится на цель в светлое время суток. Кстати, водитель не только крутит баранку — он еще и снимает на телефон «отработку цели». Не ради тиктоков, а для отчетов перед начальством: патроны и «Елки» стоят денег, нужно обосновать их расход.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Наконец, поздней ночью звякает сообщение: «Готовность номер один». И дополнительное голосовое для Иконы: «Братец, что-то вошло в нашу область». Значит, дроны могут пролететь здесь через 10–15 минут. Мы быстро подходим к пикапу, Икона встает за пулемет. Все молчат — меня еще за чаем предупредили, что бойцы привыкли ориентироваться прежде всего на слух. Стрекочут кузнечики, шумит листва в посадке — и больше ничего. «А вон огоньки мигают, вертушка пошла на перехват,— произносит старший.— Скорее всего, она по нашим дронам и отработает».

Я вглядываюсь в темноту, но ничего не вижу. «Смотри на столбы у дороги. И от крайнего правого возьми ладонь к горизонту»,— советует стрелок. Постепенно глаза привыкают к оттенкам ночного неба, и я действительно замечаю какое-то мерцание. Или это только кажется? Вдруг над горизонтом вспыхивает рыжий шар, через пару секунд еще один — и я вспоминаю, как на экране планшета гасли точки. Доносится глухой звук взрыва.

«Ну все, вертушка наш хлеб забрала»,— комментирует Икона, спрыгивая с пикапа. Я понимающе киваю: днем мужики рассказывали, что их предшественники сбили над этим полем два БПЛА за один день — «и местный агроном подарил им аж два торта».

Возвращаемся к чаепитию. Как полагается у охотников, все разговоры, естественно, о дронах: какие они бывают и как лучше их добыть. Икона рассказывает, как быстро меняются технологии в этой сфере: «У нас какие первые были перехватчики? Привязывали к дрону обычную палку, обрезок швабры какой-то, и так взлетали. В небе находили БПЛА противника и этой палкой ломали ему винты. Сейчас-то все по-другому — снаряжаем наш дрон взрывчаткой, где-то 300 грамм. Подлетаем и взрываем наш дрон — а вместе с ним и чужой».

Я спрашиваю экспертов, можно ли верить байкам про пенсионеров, которые с легкостью сбивают пролетающие над деревней БПЛА из обычных охотничьих двустволок. «Ну, с FPV-дронами так и борются,— пожимает плечами Икона.— Но вы, наверное, про "крылья" спрашиваете. Если бы ваш пенсионер отработал по такому дрону нарезным патроном калибра 7,62 на 54 — например, из "Сайги" или "Вепря"... В таком случае шанс есть, если сделать в корпусе побольше дырок — тогда за счет скорости может порваться фюзеляж. Но это очень маловероятная ситуация». Росгвардеец-пенсионер усмехается и добавляет: «Хотя бы потому, что такие патроны очень дорогие. Не на каждую пенсию их можно купить».

Через полчаса у стола остается только дежурный боец. Остальные уходят спать в палатку — не раздеваясь и не выключая свет, чтобы быстрее очухаться при сигнале тревоги.

Утром Минобороны сообщило, что за прошедшие сутки на территории России были сбиты 842 украинских БПЛА.