«Где официоз, а где Довлатов? Это невозможно»

29–30 августа в Петербурге в десятый раз пройдет фестиваль «День Д», посвященный Сергею Довлатову и его времени. В год 85-летия писателя организаторы обещают более 70 событий. Директор «Дня Д» Анастасия Принцева рассказала корреспонденту «Ъ Северо-Запад» Полине Пучковой, как фестиваль стал городским ритуалом, почему рюмочному ходу понадобились безалкогольные шоты, можно ли устать от Довлатова и чем писателю опаснее школьный учебник, чем мем.

— У нас был настолько успешный первый фестиваль, что мы даже смогли поставить памятник в день рождения Довлатова 3 сентября 2016 года. По закону тогда поставить памятник человеку, со смерти которого не прошло 40 лет, можно было только по специальному указу губернатора. Его и подписал за три дня до фестиваля Георгий Полтавченко. Когда в мае Лев Лурье предложил мне и Денису Рубину, тогда программному директору «Эрарты», сделать фестиваль к 75-летию Довлатова, город ничего к юбилею не планировал. Лев Яковлевич сразу сказал: нужен парад фокстерьеров, рюмочный ход и надо провезти по городу памятник. Мы думали, что просто его прокатим, а за несколько дней до фестиваля разрешение на установку все-таки получили.

Удалось привезти его вдову Елену Довлатову и дочь Катерину, сделать больше 60 событий. Резонанс оказался огромным, и стало понятно: надо продолжать. Второй «День Д» делать было уже сложнее — как переплюнуть первый? Но меняется время, приходят новые люди. А мы стараемся сохранять ощущение народного праздника с человеческим лицом.

— Уже который год из Москвы приезжает фокстерьер Луша и участвует в параде. Есть люди, которые специально планируют отпуск под «День Д»: заранее спрашивают даты. В прошлом году ко мне домой приехала женщина из Пушкина за фестивальной открыткой — оказалось, она собирает все наши открытки и одну пропустила. Однажды люди написали мне письмо на несколько страниц о том, как целый день проходили рюмочный ход по кодовой фразе «Выпьем за Сережу». Вот такие вещи, наверное, главный показатель.

— Для меня это был урок. Я узнала об этом из новостей. Сначала они назывались «Днем Д», и я попросила хотя бы переименоваться. Понимаете, я отвечаю за это событие. Если вы придумали проект, название, логотип, несколько лет его делали, а потом узнаете, что он уже существует без вас, причем кривой-косой, это странно. Многие все равно будут думать, что это сделали вы.

Я воспринимаю его как свое детище. За десять лет у фестиваля появился свой tone of voice, его легко испортить. Поэтому даже соцсети я веду сама: несколько раз пробовала работать с агентствами, но люди просто не чувствуют довлатовскую интонацию.

— Есть незыблемые вещи: парад фокстерьеров, возложение цветов к памятнику, экскурсии в квартиру и по местам Довлатова. Угощаем людей огурцами, яблоками. В прошлом году добавила свежую морковку. Уже сложно, честно говоря, придумать, чем еще их кормить. А остальное может появляться и исчезать. Были «Похмельное сочинение», «Пьяный диктант». В этом году я их убрала, потому что программа и так огромная. Люди писали, переживали — очень любят эти мероприятия.

Но нового тоже много: четыре театральные премьеры, новые экскурсии, лекции никогда не повторяются. Я заместителю руководителя Дома творчества Переделкино Борису Куприянову, с которым мы делаем программу в Новой Голландии, говорю: «Борис, пожалуйста, не надо три хороших события одновременно, человеку же больно, невозможно выбрать». А у них своя система: одна лекция начинается в 13:00, следующая в 13:30 — предполагается, что человек может одну недослушать и пойти на другую. Попробуем так.

Из постоянного также довлатовская дичь, которая обязательно возникает во время проведения фестиваля. Например. Правовую поддержку нам обеспечивает наш постоянный партнер и спонсор фестиваля, большой почитатель творчества Сергея Довлатова, адвокат Андрей Тындик. И даже здесь, на, казалось бы, скучном юридическом поприще, случается нелепое.

В 2021 году в первый день фестиваля меня с координатором и звукорежиссером задержали и доставили в районное отделение полиции за нарушение общественного порядка и распитие алкогольных напитков в общественном месте.

В сквере Довлатова мы открывали памятник любимой собаке Сергея Донатовича фокстерьеру Глаше. Для погружения в атмосферу его книг мы поставили рядом с памятником открытый чемодан с яблоками и бутылку водки. Именно эта инсталляция смутила сотрудников правоохранительных органов. Из отделения полиции я позвонила Андрею Тындику, который приехал и вызволил нас, не дав сорвать проведение фестиваля.

Деталь: имя задержанной во время открытия памятника фокстерьеру Глаше координаторки было Глаша. Третий же задержанный в процессе оформления протокола мистически исчез из закрытого отделения полиции. После разбирательства судом было установлено отсутствие состава административного правонарушения. История вполне довлатовская.

Вторая нелепая история связана с названием фестиваля. Музей Достоевского тоже проводил свой ежегодный фестиваль «День Д». Не хотелось, чтобы люди шли на свидание с Федором Михайловичем, а попадали к Сергею Донатовичу (хотя Довлатов Достоевского очень чтил). Нужно было исключить саму возможность путаницы — товарный знак «День Д» был зарегистрирован и фестиваль Довлатова получил свое законное название. А интеллигентные организаторы фестиваля Достоевского добавили в названии к букве «Д» букву «О», и теперь это «День ДО», который проходит в первых числах июля. А мы — после. Никаких претензий они нам ни разу не предъявили. Что очень трогает.

— Совершенно спокойно к нему отношусь. Отчасти это такая обложка. Но помимо нее есть большая исследовательская работа. У нас много лекций, которые специально готовятся для фестиваля, уже два года выпускаем сборники лекций «Дня Д». Мы не только веселимся, но и рефлексируем, анализируем это время.

— Довлатов вообще писатель семидесятых. В 1978 году он уехал из СССР, дальше начинается эмигрантский период, хотя писал он на основе ленинградского и таллинского опыта. А сейчас само это время стало интересно исследовать, причем большой интерес есть именно у молодых.

Например, совсем юный исследователь Руслан Симаков занимается поиском любительской кинохроники. Мне нравится связка людей вроде Валерия Шубинского или Татьяны Никольской, которые сами помнят это время, и молодых исследователей, готовых копать еще глубже. Я родилась в 1978 году и помню ощущение вязкости и бесперспективности. Мама приходила домой и говорила: «Так будет всегда». А люди при этом находили возможность читать «Одиссею» в оригинале, заниматься готским языком, жить насыщенной интеллектуальной жизнью.

Я в анонсе этого года написала «длинные семидесятые» и подумала, насколько точно это соответствует ощущению того времени. Сейчас у нас тоже такой период, когда надо играть вдолгую и искать ценности внутри литературы, и шире — искусства, творчества. Поэтому мы делаем фестиваль не только Довлатова, а Довлатова и его времени. Невозможно бесконечно крутиться вокруг одних и тех же текстов. Надо говорить о том, что его сформировало, кто был рядом, каким был Ленинград. И, конечно, когда говоришь о прошлом, все равно говоришь о настоящем.

— Это осознанная история просто потому, что вообще надо стараться меньше пить. Я в какой-то момент поняла: есть ощущение, будто мы спаиваем людей. А когда у человека есть выбор, это всегда хорошо. Поэтому я попросила, чтобы были и алкогольные, и безалкогольные шоты. Мне кажется, это соответствует времени. И Сергей Донатович, думаю, был бы рад, что у людей есть возможность выбрать.

— По-разному. В какие-то годы мы получаем городские субсидии, в какие-то нет. В этом году один комитет нашу заявку не поддержал, в другом сказали, что шансов на поддержку немного. Но мы все равно делаем фестиваль. У меня нет к городу претензий: не дают и не дают. Главное — не мешают.

— Я выбираю слоган исходя из ощущения времени, именно этого года. Сижу, перечитываю Довлатова, ищу — и каждый раз потом думаю: как же эта фраза подходит именно для этого года. Потому что фестиваль во многом и про наше время, как и сам Довлатов.

В этом году это в том числе мое личное пожелание, исходя из общения в социальных сетях. Всем кажется, что они сами прекрасны, а человек по ту сторону недостаточно любезен. На самом деле все очень нелюбезны. Внутреннее напряжение выливается в бесконечное завуалированное или незавуалированное хамство. И при этом каждый думает: ну я-то любезен, скромен и доброжелателен, а вот собеседник — нет.

В прошлом году у нас был слоган: «В любой ситуации необходима минимальная доза абсурда». В 2022-м — «Мне стало противно, и я ушел. Вернее, остался». Ну идеально же.

— Была у нас одна расклейка по городу: «Человек привык себя спрашивать: кто я? Там ученый, американец, шофер, еврей, иммигрант… А надо бы все время себя спрашивать: не говно ли я?» Тысячи афиш висели. Люди ходили по Петербургу и спрашивали себя, не говно ли они. Я была очень довольна.

А в этом году Борис Куприянов придумал афиши несуществовавших событий 1970-х, сделанные так, будто они действительно происходили. Видные филологи в соцсетях стали обсуждать фотографии этих афиш, расклеенных по городу, и удивляться, как они могли эти события пропустить, кто-то решил, что снимают кино, кто-то — что это фото, сгенерированное ИИ. А сам Борис написал: «Что за шаромыжники от культуры развешивают эти плакаты?» — и ему начали объяснять, что «сейчас зумеры так шутят». А он сам все это и придумал. Отличный ход. Он показал дивный мир, которого у нас не было: выступления Всеволода Гаккеля и Аркадия Северного на стадионах, лекцию Довлатова о Пушкинских горах, вечера поэзии Кривулина и Бродского в домах культуры.

— Я не знаю, сколько раз читала Довлатова и слушала записи, где он читает свои тексты. Каждый раз впадаю в тихий транс. Довлатова можно читать, когда тебе очень плохо и ты лежишь в больнице. Или когда лежишь на пляже и тебе очень хорошо. Или просто устал. Он подходит для любого душевного состояния. Он может быть легким, может быть сложным. Можно читать, чтобы забыться, а можно — чтобы задуматься.

Я от Довлатова вообще не устаю. Рутинность появляется, когда я подаю заявки в комитеты, собираю справочки, пишу для них бесконечные тексты, объясняющие, почему его фестиваль нужен городу. Вот это работа. А сам фестиваль — нет. Я уже всех фокстерьеров в лицо знаю.

— Да. С этого года я стала сама водить экскурсии и делать лекции. Меня постоянно спрашивают: «Настя, расскажи эти безумные довлатовские истории с "Дня Д"». И я решила собрать их в экскурсию: половина рассказа про Довлатова, половина — про фестиваль. Во время проведения фестиваля всегда происходят абсурдные, чисто довлатовские истории, и хочется про них рассказать. Пока готовилась, фактически прочла все, что можно было прочитать, и очень полюбила его переписку. Например, переписку с Игорем Ефимовым: сначала они много лет куртуазно изъясняются друг другу в любви, а потом видишь, как нарастает взаимное неприятие и все заканчивается тяжелым разрывом. Вообще его письма сейчас мне чем-то даже интереснее его других текстов.

— Если у человека настолько великолепные цитаты, что он идеально ложится на шопер или стикер, что в этом плохого? Попробуйте так процитировать кого-нибудь другого. Толстого — пару предложений. Бродского — если хорошая память. А Довлатова цитируют все, даже люди, которые читали его совсем мало.

И потом, Довлатов был очень красивый мужчина. Из него прекрасно получаются стикеры и мемы. Что в этом плохого?

Если человек купит значок с Довлатовым и повесит на лацкан — прекрасно. Мне вообще кажется, люди, которые любят Довлатова, сильно отличаются от людей, которые его не любят. В нашем разрозненном обществе вы идете по улице, видите человека со значком Довлатова или цитатой на шопере — и вам уже приятно.

— Снобизма очень много! Секта фанатов Довлатова велика, и они не любят посторонних. Довлатов и сам был невероятный сноб. И Ленинград Довлатова — снобский. Довлатов, Бродский, Рейн, Найман — все они были снобами. Если ты не читал Шервуда Андерсона — ну о чем с тобой разговаривать? Иди живи своей жизнью, а мы тут восемь часов будем обсуждать синтаксис у Дос Пассоса.

При этом Сергей Донатович оставался очень демократичным человеком. Он сам говорил: «Меня всегда тянуло к плебсу».

— Конечно, пусть приходит. Есть люди очень погруженные, есть те, кто прочитал одну книжку и заинтересовался. Мне очень приятно, что много молодых. Что-то в Довлатове им созвучно: этот бытовой трагизм, неустроенность, возможность ошибаться. У него нет морализаторства.

Его вообще можно воспринимать как стендапера. Он как будто выходит перед рампой и говорит: вот я неудачник, вот я алкоголик, здесь напутал, здесь меня спустили с лестницы. И человеку становится легче. Потому что не надо постоянно стремиться к осознанности, медитировать и бежать какой-нибудь марафон.

— Второе, конечно. В мемах я вообще ничего страшного не вижу. Довлатов писал, что больше всего хочет славы и денег, но славы все-таки больше. Он этого не скрывал.

А школа умеет очень хорошо портить восприятие великой литературы. «Преступление и наказание», «Войну и мир» в школьном возрасте читать рано. Мне кажется, у огромного количества людей школа отбивает желание потом возвращаться к классике.

— Конечно, он там будет другим. Но я считаю: чем больше Довлатова, тем лучше. Мы вообще ничего не пытаемся апроприировать. Было бы крайне глупо говорить: Довлатов наш и больше никому нельзя. Если люди называют свое мероприятие именно «Днем Д» и делают какую-то ересь — да, мне это не нравится, потому что возникает путаница. Но когда мне пишут: «Анастасия, можно мы в своем баре почитаем "Соло на ундервуде"?» — что, я должна сказать «нет»? Пускай читают.

— Вот слово «адаптация» мне совсем не нравится. Адаптировать Довлатова для кого? Для москвичей? Это очень снисходительный подход. Они что, люди с особенностями развития или, как сейчас нужно говорить, дополнительно одаренные? Ну ерунда же. Все же люди. Не надо ничего адаптировать. Наоборот, надо тянуться к более сложным вещам. Наш совместный фестиваль в Переделкино (при участии Новой Голландии) при этом действительно не «День Д» в чистом виде. Это фестиваль о неофициальной культуре семидесятых. И мне как раз интересно, что эта история выходит за пределы Петербурга.

— Думаю, он был бы в шоке. С одной стороны, ему было бы приятно. С другой — он бы всего этого застеснялся. С третьей — решил бы, что это совершенно несусветная дичь. А с четвертой — что здорово, что так вообще можно. Я делаю фестиваль с нежностью и любовью к Сергею Донатовичу. При этом, поскольку много читала воспоминаний, понимаю, что в быту он был абсолютно невыносимым человеком: мог сплетничать, интриговать, ссорить людей, а потом сам их мирить. Я бы побоялась с ним общаться.

Есть такой тест: с кем вы хотели бы сидеть рядом в самолете. Один из вариантов — между Довлатовым и Бродским. Я подумала: мама дорогая… Довлатов мог вычеркнуть человека из жизни за неправильное ударение, а мог отдать последнюю рубашку. Тем и интересен, что совершенно не плоский.

— Хотелось бы. Хотелось бы больше возможностей работать с людьми из других стран, больше ресурсов, больше событий в других городах. И больше научной составляющей: исследований, книг, анализа. И фокстерьеров хотелось бы побольше!

— Это вопрос к себе. Если ты уже все делаешь на автомате и для тебя это превратилось в рутину, надо быть осторожным. Но я вообще не представляю, как вокруг такого человека, как Довлатов, может возникнуть официальный фестиваль. Где официоз, а где Довлатов? Это невозможно.