Жан-Люк Меланшон поднимает весь мир голодных и рабов

Лидер французских крайне левых Жан-Люк Меланшон объявил о старте своей президентской кампании. Он сделал это на митинге в Сен-Дени, парижском пригороде, которым теперь управляет потомок иммигрантов чернокожий избранник меланшоновской «Непокорившейся Франции» Балли Багайоко. По образцу Сен-Дени, где победа была одержана благодаря откровенному напору его сторонников, Жан-Люк Меланшон надеется овладеть всей страной. Рассказывает корреспондент “Ъ” во Франции Алексей Тарханов.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Когда Жан-Люк Меланшон объявил о старте своей президентской кампании в Сен-Дени, многие поняли, почему лидер «Непокорившейся Франции» (LFI) выбрал такую площадку для выступления. Если раньше он обращался к «рабочему классу», то сегодня говорит о «новой Франции». Речь идет о жителях пригородов, о французах иммигрантского происхождения, о молодом населении больших городов, для которого вопросы идентичности, дискриминации и колониального прошлого оказываются более важными, чем уровень зарплат или пенсионный возраст.

В его «новой Франции» говорят на разных языках, менее всего — на французском, имеют разные корни и живут преимущественно в пригородах, стараясь иметь поменьше общего с «нормальной Францией». Сен-Дени стал лабораторией этой политической абстракции. Прежде всего потому, что на недавних муниципальных выборах старинный город, усыпальница французских королей, перешел под контроль соратника Меланшона выходца из иммигрантской семьи Балли Багайоко, который нанес поражение социалистам.

Меланшон уверен, что путь в Елисейский дворец начинается не с борьбы против «Национального объединения» (RN) Марин Ле Пен или наследников Эмманюэля Макрона. Сначала необходимо раздавить соперников и подчинить себе левый лагерь. Именно поэтому в Сен-Дени демонстрируется превосходство «Непокорившейся Франции» над социалистами, якобы союзниками, а на деле — злейшими для него врагами.

Пока потенциальные конкуренты на левом фланге обсуждают праймериз, измеряют рейтинги и пытаются понять, кто именно будет представлять левых, Меланшон действует как человек, для которого участие в выборах не может быть оспорено.

Есть и еще один актуальный для Меланшона урок Сен-Дени, который внимательно изучают все французские политические штабы. Победа Балли Багайоко была одержана не потому, что в городе у LFI было большинство, совсем нет. Власть досталась не тому, кто убеждает в своей правоте большинство населения, а тому, кто способен привести на участки свой агрессивный электорат, пока остальные остаются дома. Активное меньшинство оказывается сильнее пассивного большинства.

Есть и мотив «вынужденного голосования». Если Меланшон окажется на выборах единственным влиятельным левым, притом что многие во Франции относятся к нему как к чуме, за него волей-неволей проголосуют те, кто не сможет проголосовать за крайне правых, также рвущихся к власти. Дуэль крайне правых и крайне левых и растерянный центр, не понимающий, куда идти — такой сценарий становится как никогда возможным, и лидер LFI к нему готовится. Он, наверное, перечитывает письма Ленина: «Нельзя давать себя обмануть цифрами выборов, не в выборах дело»,— и рассчитывает привести на избирательные участки свой мир голодных и рабов.

Лидер LFI выступает против «исламофобии», защищая исламистов, против «насилия полиции», защищая погромщиков. Он обещает все, что может, всем, кто недоволен нынешней Францией: независимость Новой Каледонии, полную автономию Корсике, отчасти и потому, что его завоевание электората может начаться именно с заморских территорий, результаты голосования которых ввиду разницы во времени становятся известны прежде всего.

Но именно здесь возникает главный вопрос. В действительности любая среда имеет собственные центры влияния, собственную элиту и собственных лидеров.

Если «новая Франция» действительно становится главным адресатом меланшонизма, то рано или поздно ему придется определить отношение к тем, кто обладает в этой среде реальной властью.

Кто представляет эту «новую Францию»? Только ли избиратели? Только ли вновь избранные мэры — потомки иммигрантов, желающие взять реванш за годы унизительного пребывания на третьих ролях? Или также ее культурные герои — рэперы и инфлюенсеры? Ее духовные авторитеты, включая представителей политического ислама? Ее неформальные структуры влияния? Наконец, ее криминальные сети, этнические преступные группировки и наркомафия, которые в ряде пригородов давно превратились в полноценный социальный и экономический фактор?

До сих пор Меланшон говорил от имени «новой Франции». Но если он действительно собирается однажды ею управлять, ему придется объяснить, что он намерен делать с теми, кто уже управляет ею сегодня. Готов ли он вступить с ними в конфликт? Ограничить их влияние? Или попытается заключить негласный компромисс и даже обратиться к ним за помощью — в давлении на избирателей, в финансировании кампании? От этого во многом зависит жизнеспособность всей его стратегии, которая стоит на трех китах.

Во-первых, устранить конкурентов слева еще до официального начала кампании. Во-вторых, окончательно оформить «новую Францию» как собственную электоральную базу и сделать пригороды своей решающей силой, своей гвардией. В-третьих, постепенно трансформировать свой образ из вечного оппозиционера, трижды проигравшего кандидата, в «защитника угнетенных», фигуру национального масштаба. Впереди еще целый год. Французская политика не раз наказывала тех, кто слишком рано объявлял себя победителем. Но пока остальные размышляют о выборах 2027 года, Меланшон ведет себя так, словно они уже начались и словно он уже в двух шагах от победы.