«Мы должны найти выход из любого тупика»

В мае депутаты законодательного собрания Свердловской области в шестой раз избрали на должность уполномоченного по правам человека Татьяну Мерзлякову — рекордсмена среди всех региональных омбудсменов в России по времени работы на посту. За 25 лет ее аппарат рассмотрел более 1 млн обращений и выстроил работу со всеми руководителями подразделений Центрального военного округа (ЦВО) для решения большего числа вопросов по теме специальной военной операции (СВО). В своем первом интервью после переизбрания госпожа Мерзлякова рассказала о готовности властей к возвращению бойцов, высказалась о закрытии правозащитных организаций и не исключила проведения широкой амнистии.

— Насколько изменилась ситуация с правами человека в Свердловской области за 25 лет вашей работы омбудсменом?

— Мы наконец узнали, что права человека есть, и что это точно увидели во всем регионе. Когда я только начинала работать, мне сильно посчастливилось, что у нас жил великий человек Сергей Алексеев (соавтор Конституции РФ 1993 года и Гражданского кодекса РФ.— "Ъ-Урал"), он иногда переживал, что я больше внимания уделяю социальным правам, чем политическим, но потом мы с ним пришли к общему выводу, когда помогали людям, которым за неуплату коммунальных услуг в трех квартирах отключали весь подъезд от электричества. Когда люди поняли, что нарушаются их социальные права и есть те, кто помогает добиться справедливости, они стали уважать само понятие «права человека».

И уже после как раз стали актуальны политические права. У силовиков всегда был настрой разогнать митинги, но для меня было очень важно понимание того, что мы должны выслушать человека, общество. Меня могут осуждать некоторые представители власти, но я проходила много где с митингующими, пытаясь понять, что их вывело на улицу, кто их не выслушал. А самое главное, мы же потом создавали переговорную группу и обо всем договаривались.

Я очень люблю людей, и мне иногда сочувствуют, говорят: «Боже, сегодня к вам неиссякаемый поток шел, вы приняли 30 человек, как это возможно?». Я могу принять и больше, и были периоды, когда принимала в день 56 человек. Мне труднее потом работать с представителями тех структур, за которыми окончательное решение. Они говорят: «Вы не видите?». Я говорю, что вижу, что этого делать нельзя, но давайте посмотрим каково человеку. И затем получаем ответы, что все будет лучше того, чего мы опасались. Это очень сильно придает сил.

Я не сильно люблю жаловаться на чиновников, вместо этого пытаюсь найти подход к каждому, от кого жду результата. Мне недавно звонит руководитель одного из ведущих на сегодня для меня ведомств и говорит: «Вы будете жаловаться в Москву?». Я сказала: «Зачем?». Я вообще не понимаю этого, мы с вами все сделаем вместе и на месте. И когда работаешь долго, все знают, кто ты такая, и что за тобой не стоят ни ОПГ, ни силовые структуры, а только люди. За это я благодарна всем представителям разных ветвей органов власти Свердловской области, что они это прекрасно понимают, что за мной общество. И что если я взялась, то мы должны найти выход из любого тупика.

— С какого именно времени в Свердловской области стали считаться с правами человека?

— При первом губернаторе Эдуарде Росселе, председателе свердловского правительства Алексее Воробьеве и его первом заместителе — министре экономики и труда региона Галине Ковалевой. Это была такая мощная тройка, с которой мы не оставили людей без зарплат во время банкротств в 2000-х.

Всем тогда говорили, что ничего сделать нельзя, надо ждать завершения процессов и раздачу копеек. Наши власти понимали, что надо что-то делать, и мы принимали решения по нестандартному пути, вплоть до того, что свердловское министерство промышленности реализовывало продукцию собственников. Была критика, что их за это будут судить, но почему никто не наказывал за то, что люди остались без зарплаты за три-четыре месяца? В этот момент многие понимали, что у нас есть права человека, и власти искали все варианты по их защите.

У нас и сегодня есть невыплаченная зарплата, и это моя боль. Мне говорят, даже уполномоченные из других регионов, что надо делать все по очереди, согласно закону. Я бы порадовалась, если бы закон сделал все возможное, чтобы банкротство наших юридических лиц основывалось на экспертной оценке, к каким последствиям это приведет. В результате банкротства мы часто лишаемся целых предприятий и не можем добиться выплаты зарплаты работникам.

— С 2001 года вы и сотрудники вашего аппарата рассмотрели 121 651 только письменное обращение. Сколько из них были решены положительно?

— Были периоды, когда мы решали положительно до 60% обращений. Сегодня их число меньше только по одной причине — поиск без вести пропавших. При этом, если по какому-то из направлений показатель становится меньше 50%, мы анализируем причины и корректируем работу, я не позволяю своим сотрудникам такого спада.

Официально рассмотрели 121 тыс. обращений, но думаю, что в реальности 1 млн у нас точно есть. Даже сегодня позвонила в военный госпиталь, начальнику военно-медицинского управления ЦВО, вопроса четыре закрыла, знаю, сколько решает наш сотрудник Эдик Балоян, когда отправляется в 228-й полк, но их никто не записывает. Хорошо это или плохо — не знаю, главное, люди, которым мы помогли, это запомнят.

Мы имеем сильно высокую результативность в жилищных вопросах, это во многом благодаря отношению ведомств и позиции губернатора. Даже включение меня в рабочую группу регионального министерства строительства и развития инфраструктуры по ситуации с незавершенными домами индивидуального жилищного строительства является прямым сигналом к тому, что ее участники должны не отмахиваться от проблем человека, а что-то делать.

В прошлые годы по-разному обстояла ситуация со здравоохранением. Был период, когда в 2011 году я просто на них (министерство здравоохранения Свердловской области.— "Ъ-Урал") махнула рукой, потому что они на меня не реагировали, но я продолжала искать пути решений, потому что людей с проблемами оставлять нельзя. Сегодня мы работаем с заместителем губернатором — министром здравоохранения Татьяной Савиновой на партнерских отношениях, она сразу жестко поставила своим заместителям задачу сотрудничать с уполномоченным. Я разговариваю с главными врачами, и мы решаем все вопросы по обращениям, связанным с тем, что для человека по какой-то причине оказалось недоступно лечение.

Сложнее решаются проблемы в подростковой среде — это буллинг и поджог релейных шкафов на железной дороге. В последние два месяца число жалоб на подобные происшествия у нас поубавилось только потому, что мы вместе решили за это взяться, и ситуация сдвинулась с места. Надо не останавливаться, продолжать вместе много и хорошо работать.

— Какие обстоятельства препятствовали удовлетворению обращений, не считая писем по теме без вести пропавших?

— Я могу сказать, что нашей вины нет ни в одном письме, по которому мы людям не смогли дать положительный ответ. Мы ищем все варианты, много работаем с военной полицией ЦВО, по направлению госпиталей, плена — и если работаем, так работаем. Когда что-то не получается, это точно не от нас зависит.

Но сегодня я могу вам пожаловаться на саму себя, что у меня очень плохой процент по решению проблем мошенничества: по недвижимости, когда люди вообще остаются без жилья, и на юридическом рынке — это страшная проблема.

По мошенничеству в банковской сфере у нас появились изменения к лучшему, мы сильно снизили количество обращений по ним. Даже недавно решили такой вопрос: ребенок взял и перечислил деньги с материнской карточки, потому что надо было срочно спасать отца, который до этого якобы направлял средства на Украину. Банк за то, что не усмотрел, что деньги снимали не родители, вернул на карту 300 тыс. руб., но я не сторонник того, чтобы решать проблемы такими способами. Я выступаю за то, чтобы сразу прекращать выдачу средств.

Опять же, у нас внутри президентского Совета по правам человека (СПЧ) прямо сейчас идет спор. Мы сделали все для того, чтобы резко сократить количество мошеннических действий по банковским картам, больше всех в этом помогла председатель Центробанка Эльвира Набиуллина. Мы в СПЧ до сих пор ничего не можем увидеть, кроме одних предложений от депутатов по спасению нашей недвижимости, а она единственная взяла и все сделала, кто бы ее не критиковал. Но Игорь Ашманов и другие члены СПЧ начали говорить, что введенные ограничения по снятию средств усложнили жизнь людям. Есть потери для человека, и это тоже правда, но мы не видим тех огромных утрат, которые несли раньше наши граждане, когда они сами переводили со своих счетов мошенникам огромные суммы.

— Какие обсуждаются варианты по решению проблем с мошенничеством по недвижимости и на юридическом рынке?

— Варианты уже есть, надо только волю и взаимодействие разных структур. Я, томская уполномоченная и омбудсмены всего Уральского федерального округа (УрФО) бьемся с этим. На мой взгляд, здесь МВД надо очень усилить работу по наказанию мошенников.

— Вы прекращаете работу по обращениям, которые в данный момент времени решить невозможно, или продолжаете искать возможность для положительного ответа?

— Мы иногда очень честно пишем, что вопрос в сегодняшней ситуации нельзя решить, но один из моих лозунгов — из каждого тупика можно найти выход. Есть случаи, когда мы жестко отправляем людей пройти через суд — это вопросы разногласия между соседями по земле, войны родственников за наследство. Люди говорят, что «как же так, он меня унизил» или «меня соседка ударила, а вы не помогаете», но мы все-таки пытаемся не допустить именно нарушение прав человека со стороны администраций разных уровней.

— С 2022 года вы фиксируете ежегодный рост числа обращений по теме СВО, большая часть из которых — поиск без вести пропавших. Удалось ли за четыре года выстроить работу с Министерством обороны РФ, чтобы добиться роста положительных ответов на эти письма?

— Конечно. Я почему и ездила на фронт, в наши войска ЦВО, спускалась в блиндажи и побывала везде — пыталась найти общий контакт со всеми руководителями подразделений, особенно бригадными командирами. Сегодня это очень сильно сказывается на том, что я могу в любой момент позвонить им и напрямую сказать, что мне не нравится конкретное решение, и ко мне прислушаются.

Если говорить предметно, у нас в регионе появились недобросовестные рекрутеры. Один из них привез на пункт отбора жителя Режа с заболеванием, которое было подтверждено очень известным врачом-психиатром города, и молодого человека прямым рейсом отправили на фронт. Сразу после этого его мама хватилась, ко мне обратилась режевская общественность с призывом, что его надо вытаскивать, чтобы он себя не подставил и наших ребят не сдал. Мы тут же обратились к начальнику полиции ЦВО, парня задержали и увезли на военно-врачебную комиссию в психиатрию, посмотрели и пришли к выводу, что его там просто нельзя держать, и спустя пару дней вернули домой. Если бы я писала письма, наверное, он мог уже успеть и погибнуть, потому что парень совершенно не понимает, что он делает. Я не сторонник большого формализма здесь, поэтому и этот телефонный звонок не числится среди решенных обращений. За день таких счастливых случаев по линии ЦВО может быть пять или больше, а мы не записываем — просто не успеваем.

— Подобные случаи, как с парнем из Режа, единичны, или уже прослеживается система?

— Самое страшное, что их становится больше. До этого так много не было.

— Как это можно прекратить?

— Варианты есть, мы разговаривали с руководителем военно-следственного управления СКР по ЦВО Иваном Антоновым, замечательным человеком, и сошлись на том, что надо просто каждый из этих случаев доводить до уголовного преследования в отношении рекрутеров. Мы поставляем фронту вообще негодных людей, они опасны и вредны для армии. Но уголовных дел у нас пока нет. Когда они появятся, мы сможем напугать всех остальных.

— Выстроенное взаимодействие с Минобороны в том числе повлияло и на рост числа содержательных ответов по теме поиска без вести пропавших?

— Да, мы научились работать в этом направлении. У нас еще появился очень хороший механизм — это совместный прием с вице-губернатором по внутренней политике Василием Козловым. Мы ездим вместе и смотрим, как власти муниципалитетов занимаются вопросами СВО, проводят приемы и реагируют на обращения. Могу сказать, что очень сильно изменилась ситуация после поручения губернатора Дениса Паслера главам каждую среду вести прием населения по теме спецоперации.

В муниципалитетах научились работать с людьми, ко мне с территорий начали массово отправлять людей с почти запутанными проблемами, но иногда мы видим с Василием Валерьевичем, что есть вопросы.

— В связи с чем?

— К примеру, житель одной из наших территорий ушел на СВО от другого региона, где платили больше, и глава говорит: «Я почему должен тратить бюджетные деньги на его похороны, если он не от нас пошел?». Здесь надо иметь баланс, и во всех случаях мы его находим.

— Связи с Минобороны повлияли на вашу работу по возвращению большего числа жителей Свердловской области из украинского плена?

— Обмен любит тишину, и на этом поставлю точку.

— Вы ожидаете, что после завершения боевых действий число обращений по теме СВО начнет снижаться?

— Не сомневаюсь, что оно только увеличится. В первую очередь по социальной тематике: по выплатам, неполученным документам, и к этому надо будет готовиться органам записи актов гражданского состояния (ЗАГС), архивам и Минобороны, потому что будет затребовано максимальное количество бумаг. Я не думаю, что все они к этому готовы.

Очень много будет вопросов по здоровью, труду и занятости. Казалось бы, вот директор профильного департамента в Свердловской области Дмитрий Антонов готовится, мы знаем, где нехватка кадров, но есть разные причины, по которым не получится трудоустроить туда именно нашего солдата. Это будет сложный период, это будет период обиды за то, что пока они там воевали, здесь для них где-то что-то не сделали.

— Даже так?

— Будет, так уже было.

— Так было, но власти говорят, что больше такого не повторится. Полномочный представитель президента в УрФО Артем Жога подчеркивал, что в отличие от войны в Афганистане государство сегодня проявляет большое внимание к бойцам СВО и не допустит негативных последствий.

— Я пережила возвращение ребят из Афганистана, слышала их возмущения, что пока они были там, люди здесь себе построили квартиры, что позже привело к захвату домов. Нам надо быть готовым ко всему. Если Артем Владимирович, а он у нас просто святой человек, он очень много занимается военными и уважаем ими, думает, что мы решим все эти проблемы, то мы справимся.

— Вы ведете работу, чтобы органы власти были готовы к возвращению бойцов?

— Мы начинаем. Попросила у администрации президента грант для нас по обучению психологов и психотерапевтов, работающих с ветеранами боевых действий. Я постоянно слежу за их подготовкой у ученых Уральского государственного медицинского университета (УГМУ), хожу обязательно на их занятия. Уделяю большое внимание спорту инвалидов, их клубам по интересам, чтобы они чувствовали интерес к жизни.

— Рост количества писем по СВО не повлиял на качество проработки обращений по другим темам?

— В какой-то степени повлиял. Темой основного участка стал поиск без вести пропавших ребят, им занимается человек, которая раньше вела только защиту прав на здоровье в местах лишения свободы. Теперь осужденными, чтобы, не дай Бог, их не пытали, и вопросами их здоровья, занимается один человек. В первое время это сильно отразилось на работе, но потом колоний стало меньше, много кто ушел на фронт, и число обращений оттуда снизилось. Сильно помогает и наш многолетний опыт: не приходится с третьего раза решать вопросы ЖКХ, достаточно и одного. Я тот человек, который, если не прочитал письмо на второй день, значит, это ЧП.

— Одной из тем, которая вызывает напряжение в обществе, это мигранты. С чем это связано, и какие есть пути решения этой проблемы?

— У нас всегда была дружба народов, никто не смотрел, узбек ты или русский. Сегодня, когда из-за миграции возникли целые потоки, и люди стали подвозить своих соплеменников, это ухудшило ситуацию, но я исхожу из уроков Эдуарда Росселя, а я его ученица в том, что наши соседние республики — это геополитические интересы России.

Мы не должны Центральную Азию от себя так жестко отталкивать. Я выступила резко против сразу же после того, как наших мигрантов провели гуськом — это унижение человеческого достоинства, и мы не должны ничего такого себе позволять. Иногда это происходит под аплодисменты, но мы не понимаем одного — сегодня гуськом идут мигранты, завтра — наши люди. Я оберегаю достоинство человека на территории Свердловской области, независимо от того, мигрант он или местный, и буду защищать его от унижения. Наши мигранты должны понимать, что они находятся не в какой-то псарне, где на них в любой момент собак натравят, а в цивилизованной стране.

— Почему в обществе обустроилось негативное отношение к приезжим?

— Люди неслучайно так относятся, потому что пришло поколение мигрантов, которое не владеет русским, а ведь раньше же они все на нем говорили. И нам надо привыкнуть к этому и выстроить систему, которой все еще нет — работающую миграционную политику. Сейчас мы просто решили, что вывезем всех мигрантов из страны, и все будет хорошо, но нам все еще нужна рабочая сила, на той же стройке, давайте не будем этого скрывать, и снова привезут этих же граждан. Надо изучить, сколько необходимо мигрантов, и сможем ли мы с ними справиться. Сейчас эта работа идет очень несистемно.

— В 2021 году вы говорили о «страшной» проблеме закрытости правоохранительной системы. С того времени удалось выстроить взаимодействие с силовиками?

— Система не стала более открытой. Я много занималась изоляторами временного содержания (ИВС), отдала всю душу им. Некоторые говорят «вот, пошла на шестой срок», но так часто бывать в ИВС, как я — то еще удовольствие. Бывший начальник ГУВД по Свердловской области Владимир Воротников, ныне покойный, говорил своим заместителям, что Мерзлякова про ИВС знает больше, чем все они.

В моменте казалось, что мы так много сделали по ИВС и с сегодняшним руководителем ГУ МВД по региону Александром Мешковым, и вдруг недавно ко мне приходят люди, которым я не могу не верить. Они принесли чистое белье для человека, но в ИВС им отказали, так как была установка для конкретного гражданина ничего не принимать. Слушайте, ну это что?

Мы вроде учились-учились работать, я добилась, чтобы фельдшеров в ИВС считали за важных сотрудников, и вдруг случается такое. Я услышала это от женщины в слезах, и мне самой стало горько, потому что казалось, что мы все решили. Ну что это такое? Я понимаю еще, когда речь шла бы о жестоком убийце, а когда говорим про какие-то экономические преступления, то это совершенно неоправданно. Меня этот случай просто вывел из колеи, но я прежде всего воспринимаю это как мою недоработку, теперь ищем причины. Я с себя вину не снимаю, когда в Свердловской области происходит нарушение прав человека.

— Среди проблем в регионе вы называли напряженные отношения между властями Екатеринбурга и жителями. Сейчас между чиновниками и обществом ведется конструктивный диалог?

— С одной стороны они его выстраивают, проводят тот же Совет неравнодушных горожан, с другой я вижу серьезную тревогу у людей, когда администрация без спроса убрала киоски «Роспечати». Вместо того, чтобы подготовить замену этим помещениям, они начали оправдываться, что в них никто не ходит, стали писать: «Кто теперь читает газеты?». Но чем больше таких высказываний было, тем активнее возмущалось общество, что с ним надо считаться. Наш город, на наше счастье, — читающий.

Людей очень возмутило, когда у здания Уральского федерального университета (УрФУ) снесли киоск, который пользовался огромнейшим спросом. Я еще, когда училась в университете, покупала там прессу, в последний раз брала журнал «Север» и очень интересный роман. Негативно воспринят и снос ларьков по продаже мороженого и выпечки. Теперь мамы с папами не могут по привычке пойти в воскресенье на прогулку к киоску с мороженым, и люди ругаются, кому из властей помешали пышки. Общество это до сих пор не может простить, если кто-то считает обратное, то он это делает зря.

Я вижу, что мэр позиционирует себя в качестве человека, который работает с людьми. И в то же время, возможно, он не досмотрел, кто-то его убедил принять решения, которые привели к недовольству горожан, что с ними не пообщались.

— Несмотря на прошествие семи лет с ситуации вокруг строительства храма в сквере у Драмтеатра, депутаты и чиновники продолжают высказываться о тех событиях. В апреле глава Екатеринбурга Алексей Орлов назвал их участников «маргиналами». Вы согласны с такой оценкой?

— С одной стороны, я никогда не сказала бы, что это маргиналы. С другой — это были убежденные в своей правоте, верующие люди, внутренние чувства которых были ранены, кто считал, что с их мнением не посчитались, что общество не слышали. Мне очень запомнилось, как они вышли и взялись за руки вокруг пруда, среди них я видела только интеллигенцию. Тогда их послушали как олигархи, так и губернатор, но до подобных случаев не должно доходить: и тем, и другим надо слышать друг друга. Мне было больно слышать от интеллигентных и умных людей, когда они говорили про людей с другими взглядами плохо.

Я участвовала в тех событиях как с той, так и с другой стороны, пыталась снизить напряжение и понять, почему все вышло так. Вопрос со сквером был сильно решаемый. Я сказала, что с людьми можно легко договориться в течение двух дней, и все были настроены решить конфликт быстро, но вопросом одновременно стали заниматься резиденция губернатора, мэрия и полпредство. У них не до конца совпадали позиции, и это неправильно, в таких моментах надо быть вместе. По итогу начался разгон народа, что вообще никогда нельзя делать, с людьми надо общаться.

— В 2021 году вы говорили, что правовая защита в будущем на 80% перейдет от государства к гражданскому обществу. За это время уральцы стали лучше защищать свои права?

— Приближаемся к этому, я сторонник того, что идет позитивная тенденция. Вы, конечно, меня спросите, «а что с теми, кто уехал за границу?». Я считаю, гражданское общество — это те люди, которые думают не только о себе, и я очень дорожу нашими организациями, которые продолжили работу здесь — в России. И мы видим, что в регионе выросла медиация. Никто им не помогал, а они работали, потому что востребованы, и примеров таких много.

— В последние годы мы увидели закрытие большого количества правозащитных организаций в стране. В их числе екатеринбургское отделение «Мемориала» (признан в России экстремистским и запрещен, включен в реестр иноагентов), работе которого вы давали высокую оценку. На ваш взгляд, прекращение работы организаций является необходимостью времени или опасной тенденцией?

— Что касается «Мемориала» (признан в России экстремистским и запрещен, включен в реестр иноагентов), на мой взгляд, с их стороны все-таки произошла провокация. В нем были настоящие правозащитники, которые выступали за покаяние перед пострадавшими семьями и увековечивание памяти, но вдруг там появилась группа ребят, которых интересовала исключительно политика. Они призывали к отставкам и договорились до того, что даже Евгения Куйвашева хотели убрать с должности, хотя именно при нем поставили всем известную скульптуру «Маски скорби» Эрнста Неизвестного на 12-м км Московского тракта. Вот это мне не нравится. И прикрываясь высокими моральными принципами памяти, используя этих людей, в «Мемориал» (признан в России экстремистским и запрещен, включен в реестр иноагентов) вошли люди, занимающиеся только политикой.

— Остальные организации прекратили работу по тем же причинам?

— Я не молчу, когда наши организации закрывают по несправедливости. Я и сейчас среди тех предложений, которые в первый же день внесла Яне Лантратовой после ее назначения уполномоченным по правам человека в России, указала, что нас обязательно надо включить в экспертные советы Минюста РФ. Ведомство много видит по бумагам, а я наблюдаю работу этих НКО в деле.

У нас была организация, которая помогала ВИЧ-инфицированным, но в ней было иностранное финансирование, и она получила статус иностранного агента. Мы включились и пытались доказать, что она не преследовала политические цели против нашей страны и не была настроена на подрыв конституционного строя, и в итоге с нее этот статус сняли. Я очень сильно переживаю, когда вижу, что люди стараются для страны, а государство этого не заметило. Таких вещей происходить не должно.

— Можно говорить, что в закрытии правозащитных организаций нет опасной тенденции?

— Она есть, и если ей не сопротивляться, она будет расширяться. Тенденция существует по нескольким причинам, одна из которых — наличие определенной провокационной группы. Если бы не она, мы бы спокойно с ними всеми работали. Мне каждый раз приходится общаться с ребятами, которые получили предупреждение, доказываю им, что они не правы, но они этому сопротивляются, когда уже время другое. Мы должны объединяться, другой концепции у нас быть не должно. Спорить — да, свои предложения вносить — да, но всему должна быть мера.

Я посещаю СИЗО, где сидят по статьям за экстремизм и терроризм, и была потрясена, когда услышала людей, которые не понимают происходящего, — они готовы встать на другую сторону и подорвать военкомат. Я всегда вспоминаю сильные слова Сергея Бодрова, когда он произнес, что «во время войны нельзя говорить плохо о своих, даже если они неправы». И все.

— С 2022 года мы стали свидетелями уголовных дел и приговоров за самые разные высказывания об СВО и Вооруженных силах РФ. Допускаете ли вы пересмотр обвинительных приговоров после завершения боевых действий, или проведение амнистии?

— Я думаю, что при Владимире Путине мы переживем несколько амнистий, не одну. У президента есть несколько категорий людей, которых он ценит — это матери с детьми, участники СВО и несовершеннолетние. Скорее всего, по ним и будут думать. Есть несовершеннолетние, которые что-то прочитали в соцсетях, начали с кем-то переписываться и сказали не подумав. Есть и участники СВО, которые по глупости нарушили закон, не считая убийств и другие жестокие преступления. Думаю, когда СВО закончится, президент объявит амнистию по этим категориям, но это мои мысли, все может быть по-другому.

— Вы будете выступать за амнистию после завершения СВО?

— У нас эта великая задача будет доверена члену СПЧ Еве Меркачевой, а она готова всегда. Но надо сначала победить. Вот выстрел по Старобельску — я просто плачу, это для меня значимая территория. Я не раз была там в монастыре, в госпитале, и стрелять по колледжу в детей — это военное преступление, им это не должно сойти с рук.

— Перед избранием на шестой срок вы рассказали депутатам заксобрания о планах пересмотреть концепцию развития гражданского общества в Свердловской области и создать концепцию прав человека в регионе. Что будут включать в себя эти документы?

— Время создания концепции по правам человека в нашем регионе уже подходит. На сегодня ее приняли только в четырех регионах, и они все по-своему интересны: она заработала в Татарстане, Воронежской и Смоленской областях, в Алтайском крае пока нет. Не люблю такие слова, как «концепция», я работаю прямо с человеком и защищаю его, но в целом документ подчеркивает наиболее актуальные вопросы, и его надо начинать разрабатывать уже ближе к окончанию СВО, когда будет меняться и мир, и мы сами.

Концепция развития гражданского общества у нас в области есть, но с ростом вовлеченности в общественную жизнь участников СВО, развития добровольчества, этот документ нуждается в обновлении. Есть мысли по нему. После закрепления понятия «гражданское общество» в Конституции, куда мне посчастливилось его внести, был создан закон о правительстве РФ, и в нем появилась статья о взаимодействии органов исполнительной власти с гражданским обществом. В обновленной концепции мы это должны серьезно учесть, но сейчас для этого не настало время. Когда появится возможность говорить о стабильности, мы должны это сделать.

— Как созданная концепция прав человека будет влиять на жизнь уральцев?

— Она позволит решить те проблемы с нарушениями прав, которые происходят на местах, в той же правоохранительной системе. Наша концепция будет человекоориентированная — это очень важно. Если почитать воронежскую и смоленскую, то они более социальные, другие больше контролирующие соблюдение прав. Мы сделаем сильную концепцию, потому что у нас есть не только великая юридическая школа, но и очень сильная школа философии, политологии и социологии. Если объединить науку и наработанную нами практику в сфере прав человека, то мы получим мощный документ, который будет востребован и властями.

— В чем будут заключаться главные изменения вашего аппарата, о которых вы также рассказали свердловскому парламенту?

— Мы создаем еще одну ставку для человека, который должен будет работать в ручном формате. Сегодня в таком режиме трудится один из наших сотрудников: как только поступают звонки от рыдающих мамочек, он выезжает в полки вместо подготовки писем, запросов и так далее решает вопросы на месте. И сейчас нам нужен такой второй человек. Настало время, когда требуется ручной режим работы, юристы его не принимают, поскольку, по их мнению, все надо делать по закону. Это так, но я не могу смотреть людям в глаза, когда они мне говорят: мы вам вчера звонили, а вы нам не ответили.

— Как вы относитесь к решению Госдумы об избрании новым уполномоченным при президенте по правам человека в России Яны Лантратовой?

— Я познакомилась с ней в 2019 году, когда только пришла в СПЧ. Она была ответственным секретарем Совета и нам довелось с ней работать, мы хорошо понимаем друг друга. Мы были объединены миром СПЧ, очень непростым, где все время спорят разные люди, например, с Кириллом Кабановым у нас бывают порой диаметрально противоположные мнения по миграционной политике, но мы ищем ответы и очень дружны между собой, в этом и есть СПЧ.

Когда членам СПЧ надо было посещать колонии, я предложила поехать к нам, и у Яны Валерьевны отношение к их проверкам сформировалось мое. Вообще я рада за это, потому что бывает так, что правозащитники, даже члены общественных наблюдательных комиссий (ОНК) очень ругаются, когда видят пыль в камерах, а я ее даже не замечаю. Меня за это можно сколько угодно критиковать, я считаю, что там сидят не члены королевской семьи, они могут спокойно сами протереть подоконники, прежде всего я смотрю, чтобы не нарушалось человеческое достоинство.

Очень рада, что Яна Валерьевна помнит наши истории, у нас их было несколько. Мы с ней практически из-под суда вытащили парня, ходили вместе к уже бывшему руководителю СУ СКР по Свердловской области Валерию Задорину, и уже тогда она сильно переживала за людей, и это меня радует. Я очень люблю людей, которые переживают за человека. И она мне сказала, когда я готовилась к согласованию на новый срок, что она видит во мне правозащитника. Для меня это высшая степень оценки.

— Какие инициативы вы предложите ей реализовать на федеральном уровне?

— У меня их несколько, но я думаю, что здесь буду прислушиваться к коллегам с УрФО и опираться на мнение Яны Валерьевны. О чем буду говорить точно — не столько о содержании работы, сколько о ее форме. Мы не должны действовать формально и только направлять ответы по переписке, в которых говорится, что это невозможно, потому что невозможно. Мы должны работать по принципу «из каждого тупика можно найти выход».

Беседовал Василий Алексеев