«Государство начало обращать внимание на людей русского слова — и это правильно»

В конце мая литературная премия «Гипертекст» объявила лауреатов четвертого сезона. В «Народном голосовании» победили сразу два автора из Северной столицы: военкор Дмитрий Селезнев с книгой «Смерть в июле и всегда в Донецке» и Егор Сергеев, которого называют голосом русских миллениалов, со своим сборником стихов «Предчувствие». В минувшем году он также стал главным призером фестиваля «Филатов Фест». В разговоре с «Ъ Северо-Запад» петербургско-петрозаводский поэт изложил свой взгляд на теорию поколений и обсудил, как сегодня сосуществуют государство и писатель.

— Слышал, что у каждой поэтической премии свое настроение, своя энергетика. Какая энергетика у «Гипертекста» и чем она отличается, скажем, от того же «Филатов Феста»?

— Действительно, у каждой из этих премий своя атмосфера. «Филатов Фест» — это больше шоу. Там больше соревновательного момента, больше волнения, потому что это именно конкурс того, как люди читают стихи. Когда ты, например, идешь на финал «Филатова», то понимаешь, что там многое зависит от того, как ты выступишь. Я бы даже сказал, все зависит от того, как ты выступишь. А «Гипертекст» — это, если так можно выразиться, более литературная премия. Туда выдвигаются книги. Да и сама премия связана с «Литературной газетой». То есть это больше именно про текст все-таки, чем «Филатов».

— На «Гипертексте» в номинации «Поэзия» победил Дмитрий Воденников (с книгой «Вот именно так и никак по-другому», куда были включены лучшие стихи и эссе автора.— «Ъ Северо-Запад»). Ты сам болел за него, верно?

— Да, Дмитрий Воденников — это один из тех, кто наиболее сильно повлиял на меня. Я считаю его главным своим учителем. И первым современным поэтом.

— Даже так!

— На самом деле — это чисто моя такая теория о том, что это первый, кто начал писать поэзию именно XXI века — то есть поэзию, которая соответствует мышлению и чувственному восприятию человека XXI века.

— Есть мнение, что Борис Рыжий — это последний советский поэт, несмотря на то, что его основной творческий период пришелся на 1990-е. А Дмитрий Воденников, получается, первый современный российский поэт?

— Бориса Рыжего я считаю все-таки больше поэтом уже постсоветским. Но вот именно первый современный поэт, первый русский поэт нашего века, если так можно сказать, — это, конечно, Дмитрий Воденников. Мне просто нравится так думать и говорить.

— Мне кажется, Дмитрий Борисович вообще не может оставить кого-то равнодушным. Даже если человек не разбирается в поэзии.

— А хорошая поэзия так и работает! Необязательно разбираться в поэзии, чтобы хорошая поэзия тебя цепляла. Точно так же, как и любое стоящее искусство. Оно производит впечатление, даже если ты не особенно разбираешься в нем. В этом смысле Воденников был первым. И сейчас за ним идет целое поколение поэтов. Да уже и не одно.

— У тебя медицинское образование. Ты не раз рассказывал эту немного жуткую историю, почему решил выбрать эту профессию. Можешь сделать это еще раз для нашего читателя?

— Мы учились еще в школе: как-то я шел со своим другом и у нас на глазах выпрыгнул человек из окна. Я сейчас не вспомню, вроде, это был май или уже лето началось. Вокруг этого человека собралась толпа. Мы тоже были в этой толпе. И никто ничего не понимал, что делать. Люди вызывали скорую. А этот человек лежал и был в сознании, но не мог ничего не говорить, даже стонать. И я тоже осознал, что совершенно не понимаю, что мне делать? Потом, собственно, мы увидели, как подъезжает скорая помощь, как оттуда выходят люди. И для меня это было как будто приехали какие-то супергерои. Там был один доктор. Забавно, что потом я работал с ним в одной бригаде. И именно он потом стал моим первым учителем в медицине. А тогда это был девятый класс, и в тот момент я решил уже точно, что буду поступать в медицинский.

— Как поэт ты свой путь начал еще в начале 2010-х. Сегодня, возвращаясь к своим текстам тех лет, ты замечаешь какие-то тенденции? Стал злее, добрее?

— Я думаю, что автор по мере того, как взрослеет, становится и злее, и добрее. Все сразу. То есть черты, которые были изначально, с возрастом масштабировались. И я стал и злее, и добрее, и мудрее, и глупее одновременно. Несмотря на время, здесь какого-то перекоса в одну сторону, наверное, нет.

— А что ты чувствуешь, когда перечитываешь свои старые тексты?

— Можно сравнить это с просмотром старых фотографий или перечитыванием сообщений. Не то чтобы это как-то трудно, но вызывает слишком много чувств. Это как слушать очень громко музыку в наушниках. Ты будто бы проживаешь заново жизнь за короткий промежуток времени, когда все это перечитываешь. Такое у меня было, собственно, когда я составлял рукопись «Предчувствие». Там ведь мои стихи как раз еще с 2011 и по 2025 год, то есть избранные сочинения за всю карьеру. Какой-то именно тенденции я не заметил, но стихи, конечно, стали взрослее. Это нормально.

— Государство и поэзия. Как сегодня эти две вещи существуют друг с другом?

— Сегодняшнее государство, его институты и в целом, так сказать, государственная машина, действительно в некотором роде вспомнило про существование поэтов. И начало обращать на них внимание. Всеми способами, которыми оно может это делать. Как поощрительными, так и наказательными. То есть, с одной стороны,— это различные фестивали, помощь с выступлениями, изданием книг, а с другой — например, объявление кого-то иноагентом, какие-то санкции и так далее. Поэтому, если смотреть на все это трезво, то с точки зрения самого государства — это просто такие формы внимания. Раньше государство такого внимания на людей слова не обращало. Я говорю про то, что сам застал. То есть на примере моей жизни — это «нулевые», «десятые». Раньше как оно думало: ну, есть поэты, что-то там пишут — и ладно. А сейчас внимание ко всему этому действительно проявляется. Это, повторюсь, может быть как хорошо, так и плохо.

Внимание государства к поэтам — это как модуль в математике. Тут нет однозначно положительного или отрицательного знака. Тем не менее не замечать это невозможно. Для кого-то это хорошо, для кого-то плохо, но это уже второй вопрос.

В общем и целом русское государство начало обращать внимание на людей русского слова,— и это правильно. По крайней мере, я считаю, что это лучше, чем когда все это полностью игнорируется.

— Думаю, некоторые твои коллеги по цеху скажут, что минусы перевешивают плюсы…

— Для кого-то это так и есть. Кому-то такое внимание может испортить и карьеру, и даже жизнь, а кому-то, наоборот, может дать все. Не знаю, как это для меня, потому что у меня в принципе и до этого момента был свой читатель. И я, в общем-то, не то чтобы приобрел его благодаря именно государству. Я, скорее, про то, что хорошо, что государство начинает понимать, что люди слова имеют значение.

— Расскажи про свои поэтические гастроли. Знаю, что ты не любишь это слово — «гастроли»… 

— Не очень нравится именно потому, как оно звучит. Не знаю, что-то в нем есть такое желудочное, если можно так сказать (смеется).

— Желудочное?

— «Гастро» — это желудок (от древнегреческого gaster.— «Ъ Северо-Запад»).

— Я к тому, что это ведь непростая работа в плане организации. У тебя есть помощник или команда, которая всем этим занимается?

— Конечно, есть команда. И спасибо ей большое. Без нее я бы вообще не справился. Особенно с такими масштабами, как это есть сейчас, когда, к примеру, идет тур на 20 городов. Сложно, когда у тебя нет спонсоров, но нам никто не помогает. Мы делаем все наши проекты сами и берем на себя все риски, всю ответственность. Сейчас это становится все сложнее. Времена нелегкие, логистика дорожает, аренда площадок дорожает. Да и просто сама жизнь становится сложнее. Люди на платные концерты сейчас ходят меньше. Это не только у поэтов, но и у тех же музыкантов. Тем не менее, пока хоть как-то можем, будем это делать. Потому что это весело и потому что людям нужны стихи.

— Уточню: риски прежде всего финансовые?

— Да, с точки зрения экономической — это очень рискованное предприятие, мягко говоря. Расходы увеличиваются, а доходы, которые ты получаешь (билеты, продажа книг, продажа мерча), совсем не факт, что превзойдут расходы. Это очень рискованный проект, все нужно очень хорошо считать. Но даже так здесь все довольно плохо предсказуемо, потому что у поэзии сейчас все-таки нет пока такой инфраструктуры, как у музыки.

— В плюс получается выйти?

— Да, мы все равно выходим в плюс, но все-таки у меня поэзия — это не основной источник дохода. Я ездил в большой тур в 2024-м, ездил в 2025-м, в этом году или в следующем, весной, тоже поеду в большой тур, но уже вместе со своей группой: то есть повезу не только себя, но еще и других петербургских и московских поэтов. Все это гораздо больше увеличивает расходы, понятное дело, но я надеюсь, что мы это тоже как-то сможем провернуть. Тут ведь еще дело в том, что люди, которые занимаются поэзией и ездят выступать, прекрасно все эти риски осознают.

— А как дела обстоят со спонсорской и, в частности, с государственной поддержкой? Я про деньги.

— Конечно, если ты берешь деньги у государства, то государство, которое тебе помогает, наверняка надеется, что своим словом ты каким-то образом его тоже поддержишь. Снова повторюсь, это и не хорошо, и не плохо — это нормально.

— Я думаю, для тебя это в принципе органичная позиция…

— Да, для меня органичная. Есть, конечно, какие-то частные лица или организации, которые в целом не имеют своих больших коммерческих интересов, а просто хотят поддержать искусство. Это наилучший вариант. Просто могут быть и другие варианты. И поэтам, которые берут у кого-то деньги, просто нужно быть внимательными. Но я думаю, что они это и так осознают. Узнаю сам — расскажу. Мне пока никто денег не дает. Так что если вы это читаете, и у вас есть много денег, пожалуйста, свяжитесь со мной (смеется).

— Ты как-то сказал, что современная поэзия оживает с новой силой, когда происходят переломные события. Такие, например, как протесты начала «десятых» или пандемия. А СВО и связанные со спецоперацией события и явления, на твой взгляд, оказали сильное влияние на сегодняшних авторов? Есть мнение, что этой темы многие поэты, наоборот, сторонятся.

— Многие сторонятся, да. Это целиком и полностью в их воле. Но есть и те, кто, наоборот, хочет быть частью больших переломных событий и ему есть что сказать. А кому-то нечего или он не хочет, потому что чего-то боится. По-человечески всех можно понять, конечно. Но я думаю, что искренний автор волей-неволей неотрывно находится в поле своей культуры — и в том, что с его культурой и с его обществом происходит. И здесь он хочет или не хочет, но ему так или иначе придется об этом высказываться. Интерес к поэзии и к литературе в целом действительно возрастает, когда происходят какие-то переломные моменты, и он же постепенно угасает, когда все более или менее спокойно. Это происходит, потому что у нас очень текстоцентрическая культура. Когда люди видят, что происходит что-то масштабное — и у них нет ответов, то они обращаются к литературе. В нашей культуре так принято. Поэтому, конечно, и все предыдущие исторические события, которые происходили в «десятых», и уж тем более СВО и то, что сейчас происходит в нашей жизни, они, безусловно, оказывают влияние на поэзию. Собственно, появляются целые направления, которые тоже вносят свою лепту в развитие русского поэтического слова.

— То есть лично по твоему убеждению искренний поэт просто не может позволить себе дистанцироваться от происходящего?

— Это просто сложно. Чтобы запереться в маленькой комнатке своей головы для того, чтобы в принципе не видеть мира вокруг, нужно сильно постараться: надо вставить себе большие затычки в уши и налепить наклейки на глаза. Наверное, кто-то так может. Я не могу.

Переживать сложные времена и быть со своей страной и даже со своей армией — это вовсе не значит, что нужно обязательно разговаривать лозунгами.

Эти вещи вообще никаких друг с другом не пересекающиеся. Любое прямоговорение, мне кажется, для поэзии это, скорее, вред. Все-таки поэзия — это изящная словесность и она немножечко все переосмысляет.

— Тут позволю с тобой немного не согласиться. А тот же Константин Симонов? От такого прямоговорения до сих пор содрогаешься, когда читаешь его стихи о войне.

— Как бы тут сказать… У Симонова есть не только эта составляющая. Все-таки это еще и прекрасная поэзия в плане языка и образов. Это не просто агитка. Нет ничего плохого в каких-то агитационных или даже пропагандистских стихах, если автор искренний и у него по-настоящему горит сердце, он искренне об этом пишет, и хорошо пишет. Да и замечательно! Если это хорошая лирика, то она может быть любой, и такой в том числе.

— А вот такой, скажем, плакатный язык вообще может восприниматься сегодня, как это было в те годы?

— Все это язык XX века, конечно. А для XXI века, даже если это та же самая гражданская лирика, этого уже мало. Это могут быть неплохие стихи, но это будет поэзия XX века, написанная сейчас. Сегодня быть только гражданской поэзией, равно, например, как и только любовной, мало. Ей нужно иметь мостики между этими уровнями. Она должна быть и личной, и гражданской одновременно: здесь у тебя и общество, и ты сам, и какие-то твои переживания, связанные с другими людьми. Это все находится в одном поле. Просто лирика в духе «мы идем маршем» может быть хорошей, ее можно, безусловно, очень хорошо написать, но это будет несовременно. Язык — это вообще очень динамичное живое существо. Он всегда меняется. И в том числе за счет поэтов. Просто любые глобальные события, как правило, катализируют этот процесс, как и технический прогресс приводит к тому, что меняется наше восприятие реальности, времени, пространства, расстояния, чувств. Все это находит немедленное отражение в поэзии. Просто сейчас все эти события происходят несколько быстрее.

— Новые имена появляются, но уместно ли сегодня в целом говорить о новаторстве, новых интересных образах? Скажем, девушка-эмигрантка или столичный интеллигент, везущий на фронт гуманитарку? Что-то такое сейчас присутствует?

— Да, конечно, такие образы родились. Вот у нас с Сашей Пелевиным (петербургский поэт, писатель и журналист Александр Пелевин.— «Ъ Северо-Запад») был проект «Маша Войнович», где мы создали мистификацию такой розововолосой девушки-релокантки, на которую изначально многие даже повелись и сам пранк чуть не вышел из-под контроля. Мы даже думали, что сейчас у нас начнутся проблемы, и нам пришлось самим сказать: «Ребята, это шутка!»

— Многие тогда действительно приняли эту пародию за чистую монету… 

— Да, мы довольно успешно все это пародировали, а если что-то можно спародировать, то значит, это существует! Сегодня постепенно рождается образ поэта XXI века — и это самое главное. Этот образ как раз играет на контрапункте с предыдущими образами: поэт-маргинал, какой-то социально неблагополучный отщепенец. Постепенно он уступает место образу современного поэта, который, в общем, вполне себе социально адаптированный человек и который стремится и хочет быть узнаваемым, любимым. Все его переживания и проблемы остаются, но он больше не изгой, не неудачник. И это очень важно.

У того же самого Воденникова есть прекрасная строчка: «Я единственный в этой стране, защищавший поэзию от унижения». И сейчас есть целое поколение поэтов, которые сделали эту строчку своим кредо.

Именно они постепенно меняют отношение в массовом сознании и создают новый современный образ, который будет, думаю, определять то, кто такой поэт XXI века в России. По крайней мере, в первой половине этого века. И хорошо это прежде всего для самих поэтов. Шутки шутками, но образ ведь тоже формирует личности. На самом деле это загубило очень многих авторов. Можно целое кладбище составить из поэтов, которые не написали того, что могли, потому что умерли под забором, думая, что так надо. Очень много хороших авторов! Даже на моей памяти. У меня просто не хватит пальцев рук и ног, чтобы просто посчитать гробы.

— А вот, скажем, релокантская поэзия имеет шансы стать чем-то значимым или уже, может быть, стала? На твой взгляд, она вообще оформилась как-то некий отдельный вид со своим языком, стилем?

— Безусловно. Я вообще считаю, что между Z-поэзией и так называемой релокантской поэзией на самом деле очень много общего. И та, и другая концентрируются на одном большом событии и крутятся там, как планеты вокруг звезды. Вообще, думаю, что Z-поэзия как таковая в принципе закончилась. Это был культурный феномен, но, как и любой культурный феномен, он конечен. У него есть повод для возникновения, дальше идет становление, расцвет, какой-то период цветения и после он угасает. Z-поэзия сыграла очень большую роль, вернув, по сути, гражданскую и общественную составляющую в стихи, но на самом деле примерно такую же роль, просто с другим знаком, сыграла и релокантская поэзия. Все то же самое — только наоборот, с другой позицией. И в этом смысле, если, опять же, смотреть отвлеченно и широко, то в целом это два феномена, которые уже свою роль выполнили.

— Тебя нарекли голосом русских миллениалов. Как тебе такая регалия? 

— Да, кто-то это сказал, а кто-то подхватил. К этой теории поколений я отношусь с большой долей скепсиса, она же не научная — это просто такая больше маркетинговая вещь. Если даже взять сухую статистику, то из моих читателей люди моего поколения — это, думаю, только половина. Другая половина — люди старше либо, наоборот, младше, то есть те же зумеры. А заканчивать свое дело я не собираюсь, поэтому, может быть, появится уже следующее поколение читателей. Отношусь к этому всему нейтрально. Хорошо, если меня назвали чьим-то голосом. Ну ладно, я рад, но особо какого-то значения не придаю.

— Но сам-то ты осознаешь, что в тебе плотно сидят какие-то характерные для этого поколения вещи?

— Конечно, существуют какие-то общие культурные вещи, общие паттерны, объединяющие нас. В общем-то я горжусь, что отношусь к этому поколению. В нем очень много хорошего. Как и в тех, кто сейчас вступает во взрослый возраст или вступил уже.

— При этом у меня почему-то возникло чувство, что у тебя есть некие счеты к своему поколению…

— Вовсе нет! Я отношусь к нему с любовью. Так как я нахожусь внутри своего поколения, то, возможно, просто больше каких-то негативных вещей подмечаю, но я же ведь их подмечаю и в себе. Мне они просто виднее, потому что они и мои тоже. Каждое поколение что-то привносит прекрасное в этот мир.

— И что прекрасного привнесли миллениалы?

— Я думаю, что мы принесли так называемую «Новую искренность» — это ведь совсем не зумерская штука («Новая искренность» — пришедшее на смену постмодернизму философское и художественное направление, декларирующее отказ от тотальной иронии в пользу уязвимости и подлинных эмоций.— «Ъ Северо-Запад»).

— Предположу, что миллениалы, выросшие в среде, где культивировался откровенный стеб над всем, как никто другой, устали от всех этих постмодернистских кривляний… 

— Именно так, да. Я думаю, что в культурном плане — это главное, что сделали миллениалы. Они сделали очень большой шаг в сторону от постмодерна. Никто не знает, куда это все нас приведет, вся эта бесконечная сансара, «пост-мета-мета» и так далее, но, тем не менее, что есть, то есть. Дело в том, что юность миллениалов прошла во время очень сильной атомизации общества, то есть каждый сидел в своем домике. Был даже такой термин в поэзии — поэзия офиса без окон. То есть ты сидишь в домике своих чувств и что-то там вот переживаешь. И этими чувствами, грубо говоря, торгуешь. Это не хорошо и не плохо. А юность следующего поколения проходит уже в эпоху сдвига тектонических плит. У них было больше поводов, чтобы ощущать себя так или иначе частью общества или какой-то общности.

Все сильно зависит от того, в каких условиях проходило наше становление. Именно поэтому, возможно, у зумеров в массе своей чуть больше, скажем так, гражданское или коллективное сознание заметно, чем у нас.

Опять же, тут сложно сказать. У меня, в общем, оно тоже всегда было и является абсолютно органичным и естественным. Когда в 2022-м все началось, то многие говорили мне, мол, какой ты молодец, что поддерживаешь свою страну, а для меня это не является каким-то геройством. Это моя естественная форма существования. Во мне это всегда было. Конечно, я не знаю точных цифр, но мне кажется, что если мы возьмем людей, которые сейчас воюют, то в большинстве своем — это люди именно нашего поколения. Это о многом говорит.

— Есть ли публичные фигуры — интеллектуалы, мыслители или политики — под влиянием которых ты находился в разное время? Поэтов, понятно, не берем.

— Писатели, публицисты, журналисты, мыслители — они есть в моей жизни и всегда были, конечно. В свое время прежде всего как оратор, на меня повлиял Сергей Доренко. Очень много философов прошлого. Те же стоики. Тут много можно долго перечислять. Большое влияние оказали Александр Дугин, а также Дарья Дугина, царствие ей небесное. Философ Андрей Коробов-Латынцев. Егор Просвирнин (он же Егор Погром, или Громпо, публицист и основатель запрещенного в России сайта «Спутник и погром».— «Ъ Северо-Запад») — именно как публицист, как визионер. В 2010-е годы я просто зачитывался им. Тоже царствие ему небесное. Из публицистов, наверное, он вообще самое большое влияние оказал.

— Есть даже такая расхожая фраза: «Егор Просвирнин научил меня любить Родину». Тебя он чему научил?

— Он меня научил широкому взгляду, направленному целиком и полностью в будущее, и такой определенной пассионарности в том, что ты говоришь именно в художественном смысле. Он научил меня своего рода непереговороспособности. И эта непереговороспособность, наверное, сожгла и его самого. В какой-то степени это тоже большой урок всем авторам. Такой последний урок, который преподал мне Егор Просвирнин: бывает и так, как у Гумилева в стихотворении про скрипача.

— Эдуард Лимонов? 

— Безусловно, но я его и к поэтам отношу. Его проза и публицистика огромное влияние на меня произвели. Я обожаю Лимонова до сих пор как писателя. И периодически читаю его книги, что-то перечитываю.

— Половина перечисленных тобою закончили весьма трагически…

— Есть такая тенденция, ну что поделать.

— Ты говорил, что в Петербурге можно делать что угодно, но самое главное – не стоять на месте. Но ведь принято считать, что «этот зверь никогда никуда не спешит». А зачем тебе спешить тогда?

— Чтоб не засосало в болото. Я не коренной петербуржец, хотя я живу тут уже более десяти лет, но у меня, тем не менее, есть теория, что в Петербурге на любое действие тебе требуется чуть-чуть, на квант, но больше энергии, чем в любом другом месте. Встать с кровати, поехать куда-то и так далее. Поэтому когда петербуржец приезжает в другие города, то ему легко — он как будто делает все то же самое, но без гантелей на ногах. Поэтому есть ощущение, что нужно двигаться. Может быть, это моя черта как приезжего человека. Все-таки, когда я приехал в Петербург, то у меня было 300 рублей в кармане, какие-то вещи и все. Не было места, где можно остановиться. Я просто приехал такой: здравствуйте! Вот, может быть, поэтому у меня такое ощущение сформировалось: нужно все время что-то делать, чтобы, грубо говорят, не оказаться на улице. Сейчас же я так мыслю больше, чтобы не впадать в какой-то кататонический ступор.

— Чего ты больше всего боишься? 

— Я проработал более десяти лет в реанимации и самое страшное, что я видел, это когда погибающий человек находится в полном сознании, но, умирая, вдруг понимает, что он не выполнил свою функцию или не понял ее. И вот эти взгляды людей, полные ужаса не от того, что они просто физически умирают,— это действительно страшно. Мне в этом смысле повезло. Я свое предназначение знаю. Поэтому я боюсь по-настоящему только потерять способность слышать стихи — свои или чужие. Потому что для меня это вся жизнь. Это, в общем-то, и есть я сам. И это то же самое, что потерять разум и в принципе личность. Ну, например, как болезнь Альцгеймера. Все остальное либо не страшно, либо так или иначе все равно произойдет. Но на самом деле я очень много радуюсь. Возможно, это не всегда видно, но я радуюсь буквально каждый день.

Беседовал Андрей Кучеров