«Я вдохновлялся книгой "Остров сокровищ"»

Музей ЗИЛАРТ показывает «Приют невинных» — работу известного архитектора и художника Александра Бродского, одного из основателей «бумажной архитектуры», двадцать лет назад представлявшего Россию на Венецианской архитектурной биеннале. Ксения Воротынцева расспросила Александра Бродского о том, как появился этот домик на террасе музея, о пиратских мотивах, любви к старым вещам и новой выставке в Милане.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

— Как возникла идея этого объекта?

— Музей ЗИЛАРТ уже достраивался, и на пятом этаже оставалась большая пустая терраса. Основатель музея Андрей Молчанов попросил меня придумать для нее объект. Идея пришла буквально за секунду. Я несколько лет назад делал маленький бар «Чайка-ласточка» — потайную комнатку в кафе «Пролив», принадлежавшем моему другу, ресторатору Дмитрию Борисову. В этой небольшой комнате любили собираться мои друзья. Мне и самому там нравилось: это было единственное место, куда я ходил. Но просуществовало оно недолго. На чердаке случился пожар, приехали пожарные и обнаружили какие-то нарушения. Заведение закрыли, и комнатка канула в Лету. Я долго мечтал ее возродить и решился, когда Андрей предложил сделать объект. Привел своего любимого рабочего, тот в одиночку собрал сарайчик. Результатом я остался совершенно доволен, что бывает крайне редко.

— Название «Приют невинных» — отсылка к одноименному шедевру Филиппо Брунеллески: воспитательному дому для бездомных детей во Флоренции. А у вас получился дом для взрослых, которых уже не перевоспитаешь?

— Мне просто нравится название: я подумал, почему бы и нет. Никто не мог мне запретить: Брунеллески давно нет, так что он не обидится. Но мой дом не для всех взрослых, а, так сказать, для «детских» взрослых. Вообще я вдохновлялся книгой «Остров сокровищ»: в «Приюте невинных» можно увидеть отголоски пиратских мотивов. В самом начале романа Стивенсона старый пират приходит в трактир устраиваться на постой и говорит: «Ром, свиная грудинка и яичница — вот и все, что мне нужно». У меня в домике есть плитка со сковородкой, чтобы поджарить яичницу, два туалета, отопление. Это настоящий жилой дом.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

— А почему объект открылся не сразу? Ведь смонтировали его еще в декабре.

— Просто домик совсем маленький, и в музее долго думали, как все организовать. Решили водить небольшие экскурсии — по пять-шесть человек пару раз в неделю.

— В одной из комнат домика звучит громкий шум, напоминающий звук прибоя. Аудио записал Леонид Федоров, лидер «Аукцыона». Вы с ним уже сотрудничали для «Чайки-ласточки»?

— Мы давно дружим: люблю его как музыканта, и человек он очень симпатичный. По моей просьбе он сделал эту запись — шум Атлантического океана. Аудио в «Проливе» тоже вызывало морские ассоциации. Помню ребят, приходивших каждый день,— они говорили, что приехали из Крыма, тоскуют по дому и хотят послушать море. В новом домике звук больше похож на шторм: ты словно оказался на маленьком кораблике, качающемся на волнах. Или в одинокой хижине.

— А почему дом без окон?

— При естественном свете зритель сразу видел бы, утро сейчас или вечер. Поэтому мне нужно было искусственное освещение: немного странное, сумеречное. Смотришь и не понимаешь — то ли это закат, то ли рассвет, и в итоге теряешь ощущение времени. Так же было в «Проливе». Причем 99% пожилых посетителей говорили, что это закат, а молодежь наоборот — что рассвет.

— Вы говорили, что уже 20 лет существуете между архитектурой и изобразительным искусством. Что все-таки для вас важнее в творческом смысле?

— Больше времени трачу на архитектуру. Но это не означает, что предпочитаю именно ее, просто так сложилось. Все время рисую что-нибудь, связанное с проектами, а просто для себя — не получается.

— Ваш фирменный стиль — работа с «бедными» материалами: старыми досками, выщербленными оконными рамами, дверями с облупившейся краской, советскими бетонными заборами. Это что-то метафизическое или нет? Где корни этой эстетики?

— Я с детства любил собирать на улице всякий хлам, и со временем это увлечение никуда не делось. Мне нравится находить старые вещи со следами распада и использовать их в своих работах.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

— А если бы вы родились и выросли где-то еще, тоже бы работали с «бедными» материалами? Как вам кажется?

— Сложно сказать. Вообще я немножко жил и на Западе, например, четыре года провел в Нью-Йорке. И многое тогда брал с помоек: на другие материалы просто не было денег. Еще лепил из глины — тоже дешевого материала. В общем, делал все как дома. Недавно мне предложили для выставки в Милане отлить несколько работ из бронзы. Я долго думал и в итоге согласился. Потому что это «богатый» материал, с которым я раньше не работал.

— Когда будет выставка?

— Пока непонятно. Наверное, в сентябре-октябре. Планируется совсем небольшая, камерная экспозиция: несколько глиняных рельефов — тонких, из необожженной глины, изображающих фасады домов. Нечто подобное я показывал несколько лет назад на выставке в галерее «Триумф»: фасады, сделанные просто так, для себя. Для новой выставки съездил в Милан и вылепил несколько похожих рельефов. Нужно будет приехать еще — что-то доделать, долепить. Всего получится штук пятнадцать работ.

— Вы и раньше сотрудничали с музеями, до ЗИЛАРТа. Самый яркий пример — интерьеры музея-квартиры Иосифа Бродского «Полторы комнаты». Это нетипичный мемориальный музей — без обстановки, с голыми стенами. А как эта идея возникла?

— По-другому там просто не получилось бы. Из подлинных вещей ничего не сохранилось — кроме стен, пола, окон, батарей. Можно было, конечно, пойти в антикварный магазин, купить мебель того времени, расставить все как раньше — благо сохранились фотографии интерьеров. Но мне больше понравилась другая концепция — полной пустоты. Когда ничего нет: только стены, покрытые толстым слоем серой пыли. Вообще я очень люблю стихи моего однофамильца. Несколько лет я читал их запоем: это было какое-то маниакальное увлечение. До сих пор многое помню наизусть. Так что Бродский — очень важный для меня поэт. У меня не было возможности сказать ему это лично. И я подумал, что, участвуя в создании музея, в какой-то мере смогу восполнить этот пробел.

— Некоторые ваши объекты не сохранились: например, «Тепляки» во дворе «Стрелки». Вас это не огорчает?

— Я уже привык. Заранее знаю, что некоторые объекты не простоят долго и сразу закладываю это в них.

— И все же для вас важно, чтобы работы попали в музеи и их увидели другие поколения? Я видела, как аккуратно, даже трепетно вы переставляли брусочки-фонарики на столе в «Приюте невинных».

— На самом деле довольно много моих работ уже находятся в музеях — в основном то, что сделано в период «бумажной архитектуры» в соавторстве с Ильей Уткиным. Я далеко не все выбрасываю на помойку. Некоторые вещи попали в музеи давно, другие — уже в наши дни. Но я к этому отношусь спокойно. Иногда авторы борются за то, чтобы их работы хранились в музеях. А меня это никогда особо не волновало. Если просили — давал с удовольствием. Но сам не пытался попасть.