Небо без алмазов

Событием театрального сезона в столице Дании стал спектакль драматической труппы копенгагенского Королевского театра «Дядя Ваня» в постановке Яны Росс. Действие происходит в датской глубинке в наши дни, но Эсфирь Штейнбок увидела в спектакле абсолютную верность чеховской пьесе.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Едва ли не ключевой образ для понимания этого живого, остроумного и в то же время наполненного драматизмом спектакля — огромный бутафорский слон, посреди спектакля на несколько секунд спускающийся в глубине сцены из-под колосников. И почти сразу поднимаемый обратно, будто свалился он по небрежности закулисных служб.

Но, конечно, он не ошибка, а необходимый спектаклю гость — наверное, как рифма знаменитой реплике Астрова про жарищу в Африке, или как метафора тех семейных «джунглей», в которых бродят герои Чехова, или вообще как напоминание о том, что в пьесах русского классика комического театрального гротеска ничуть не меньше, чем тонкого, меланхолического понимания земных будней.

О буднях: действие спектакля Яны Росс происходит вроде бы в сегодняшней Дании, но никакого радикализма, который можно начать воображать себе, прочитав эти слова, в спектакле нет.

Да, чеховский текст не остался неприкосновенным — кто хочет, может на этом месте проклясть датчан вместе с ныне представляющей Литву и Америку и много ставящей в Европе Чехова (о ее же «Чайке» в Гамбурге “Ъ” писал 10 марта) выпускницей московского ГИТИСа Росс и дальше не читать.

Старая нянька в спектакле Королевского театра «влилась» своими репликами в Марию Васильевну, Телегин из Вафли перепрозван Пиццей и получил гораздо больше, чем в оригинале, интересного ролевого материала, а в обедневшее поместье датских Войницких ради заработка привозят экотуристов, которые обитателям усадьбы уже надоели хуже горькой редьки.

Дания, правда, Данией, а вокруг террасы, на которой коротают время персонажи «Дяди Вани», царит «русское» запустение — чтобы любящая красивые платья и чистую обувь Елена Андреевна не замаралась, ей специально устраивают деревянные мостки, а когда и их не хватает, Вафля-Пицца укладывается на землю, и жена отставного профессора Серебрякова наступает прямо на него.

В Дании, где так трепетно относятся к частной жизни и почти культивируют одиночество и сдержанность, Яна Росс намеренно усиливает «публичность» жизни героев, отчего «Дядя Ваня» вдруг чем-то начинает напоминать «Иванова» — персонажей в «сценах из деревенской жизни» даже меньше, чем у Чехова, но живут они на неуютной, похожей на ангар террасе как-то скученно, все время становясь свидетелями того, что видеть им и не положено: никому из них не остаться наедине не только с самим собой, но и с кем-то, с кем нужно объясниться.

То Соня застанет отца и мачеху за неловкой, не получающейся у стареющего профессора близостью, то кто-то заснет прямо на дороге, то дольше, чем хотелось бы, засидится за столом, делать-то по большому счету нечего — даром что Соня (отличная работа молодой актрисы Матильде Арсель) то и дело переодевается в рабочий комбинезон, чтобы заняться чем-то полезным. Но все действия совершаются словно зря и невпопад. Как будто весь механизм человеческих связей дал сбой и начал работать вхолостую.

Яна Росс словно «размножает» там и тут в разных вариантах самую знаменитую из чеховских неловких ситуаций — приход дяди Вани с букетом цветов аккурат во время поцелуя Астрова с Еленой Андреевной.

Дядю Ваню в Копенгагене, кстати, замечательно играет фальстафовской фактуры актер Николас Бро. Ощущение «пропала жизнь» он словно изначально уже несет в самом себе — отчаянную реплику заглавного героя можно специально и не произносить. И никакого пистолета для мщения Серебрякову у неприкаянного увальня не припасено — Войницкий прямо-таки душит профессора, навалившись на него всем своим телом, так что пустозвон от искусствоведения не просто испуган, но и не на шутку поврежден физически: в четвертом акте он уезжает из этого сумасшедшего дома с гипсом на шее.

Нельзя сказать, что герои не пытаются мечтать или как-то спорить с реальностью, из которой словно выкачан воздух. Вот Астров, довольно потрепанный жизнью человек, появляется в образе ковбоя, которому все нипочем. Вот в последнем акте персонажи переодеваются из сегодняшней повседневной одежды в какие-то темные костюмы из условного прошлого.

Но все мечты и попытки бегства, как мы знаем во многом благодаря именно доктору Чехову, обречены. И в связи с этим довольно интересной кажется реакция некоторых датских рецензентов, отчасти разочарованных трезвой, насмешливой и аналитической режиссурой Яны Росс, отнявшей у зрителей «чеховщину».

Такое впечатление, что Чехова и в Дании многие украдкой берегут для себя как некое эмоциональное убежище — ему можно то, что не простили бы ни одному современному автору, бегущему от прямой «социальности».

У Росс же Соня произносит финальный монолог без всякого видимого чувства, почти бесцветно, как будто фиксирует, отчего слова обретают противоположный смысл: нет, не увидим небо в алмазах, нет, мы не отдохнем, нет, ангелы нам петь не будут. Но никто всего этого, если смотреть правде в глаза, и не обещал.