Пинг-понг и колдовская яма

В одном из важнейших театров Германии, гамбургском «Дойчес Шаушпильхаусе», с успехом поставили чеховскую «Чайку». В спектакле есть цитаты из других пьес Чехова и даже из современных авторов, но все эти «вторжения» показались Эсфирь Штейнбок уместными и оправданными, а сама постановка — достойной включения в список несомненных достижений богатой немецкой «чеховианы».

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Наверное, сложно себе представить на современной немецкой сцене (да и на любой другой, включая русские, если честно) спектакль, где текст Чехова мог бы остаться в неприкосновенности. Чаще всего купюры или какие-то изменения, касающиеся бытовых деталей (лошадей, например), мало кто замечает. Другое дело — знаменитые фразы. Например, в четвертом акте «Чайки» вернувшийся из путешествия доктор Дорн рассказывает, как его впечатлила уличная толпа в Генуе, и все остальные герои его почтительно слушают. Так вот режиссер и автор сценической редакции Яна Росс возвращает доктора из Мексики — и совершенно правильно делает: кого сегодня, особенно в Германии, поразишь итальянскими впечатлениями? В этой Генуе ползала бывали и хорошо знают, что в «превосходной» толпе сегодня думаешь не о мировой душе, а о том, чтобы телефон не украли.

Текст давно стал всеобщим достоянием. Вот и в гамбургской «Чайке» пьеса Константина Треплева, премьера которой по сюжету еще не состоялась, уже ни для кого не тайна — в самом начале действия ее «репетируют» Маша и Медведенко. Давно уже в театре важно не то, что рассказывается, а как. И когда дело доходит до собственно треплевского спектакля, он оказывается вполне дружеской пародией на партиципаторные проекты всемирно известной группы Rimini Protokoll:

зрителям раздают наушники, и, надев их, они начинают выполнять невидимые команды — сядьте, посмотрите друг на друга, поднимите руку, снимите обувь и так далее.

А Нина Заречная в это время свой монолог обращает не к публике, а буквально к колдовскому озеру, которое в гамбургском спектакле находится не где-то рядом, а наверху, за огромным круглым отверстием в потолке.

Сценография Беттины Майер свидетельствует о том, что в мире все вверх дном и что все иллюзии кончаются одинаково скверно: в последнем акте потолок универсального (где происходит действие? — всегда и везде, где есть любовь и театр) деревянного сценического павильона словно опрокидывается, и круглое окно в небо после антракта оказывается круглой же черной могилой, в которую в финале добровольно, но вынужденно соскальзывает Треплев. Чеховского героя Яна Росс, ныне литовско-американская постановщица, а когда-то москвичка и выпускница театроведческого факультета ГИТИСа, рифмует с известным современным немецким писателем Вольфгангом Херрндорфом, автором популярного романа «Чик», который был смертельно болен, вел честный дневник страшной болезни и в 2013 году покончил с собой. Выходит, что и Треплев был с самого начала приговорен и обречен, даже если болезнь была иного свойства.

И ему, и Нине, и всем другим персонажам — и по-хозяйски самоуверенной Аркадиной, и истеричной Маше, и слабому, в чем-то смешному Тригорину — режиссер уделяет достаточно внимания и иронии. Кроме Шамраева, которого на сцене нет вовсе, вернее, он растворен в своей жене, которая здесь сама, вполне в духе времени, управляет всем хозяйством. Третий чеховский акт решен Яной Росс как свадьба Медведенко и Маши — в оригинале он почти весь состоит из диалогов, но здесь эти выяснения отношений оказываются практически публичными, потому что празднование затянулось, гости поют караоке, устали и опустошены. И тогда действие начинает напоминать кино, по законам которого героям может быть позволено даже заглянуть в будущее, и вот Медведенко начинает говорить словами другого чеховского учителя, Кулыгина из «Трех сестер», а прикованный к инвалидному креслу Сорин вдруг — точно снизошедшее на него откровение — проговаривает последние слова умирающего Фирса.

Выстраивая действие, уточняя характеры героев и (как и положено на сегодняшней европейской сцене) очень внимательно, можно сказать придирчиво, следя, как за привычным чеховским «как будто ничего не происходит» на самом деле таятся сражения за семейную власть и амбициозные манипуляции персонажей друг другом,

Яна Росс не теряет важного для Чехова ощущения призрачности и тщеты человеческих усилий. Так что спектакль, с одной стороны, мускулист и подвижен, а с другой — не страдает декларативностью.

В этом смысле в «Чайке» полезно рифмуются две изобретательно придуманные сцены. Одна — во втором действии, когда герои играют в настольный теннис, где некогда зевать и нужно отражать удары. Вторая — собственно финал спектакля, когда Константин уже застрелился, но никто не в состоянии этого осознать. Поэтому герои зачарованно, как в полусне, повторяют по много раз свои реплики. Расставленные вокруг черной ямы, они лишь мерно раскачиваются, как растения на ветру, неспособные ни к каким самостоятельным действиям.

Эсфирь Штейнбок