Такое разное будущее

Зачем нужны модели будущего и что они собой представляют? Как России отвечать на навязываемые извне образы завтрашнего дня, сформулированные мировыми элитами? Может ли наша страна самостоятельно формировать образ собственного будущего? Из каких представлений, взглядов, ожиданий он складывается и какова роль регионального фактора? Наконец, должны ли формировать будущее исключительно технологии или должно все-таки быть что-то еще, что бы напоминало нам, как и зачем оставаться людьми? Эти и другие вопросы эксперты Центра развития гуманитарных технологий «НОВАЯ ЭРА» обсудили на экспертной сессии «Гуманитарные и технические науки в поисках будущего», прошедшей в рамках ЦИПР-2026 в Нижнем Новгороде.

Зачем нам будущее и почему оно «замерзло»

Поиск будущего нужен для трех вещей, акцентировал модератор дискуссии, генеральный директор АНО «Центр развития гуманитарных технологий “НОВАЯ ЭРА”» Александр Шабалтин:

• чтобы подготовиться к тому, что неизбежно;
• чтобы скорректировать то, что возможно;
• чтобы сконструировать то, что необходимо.

По его мнению, сегодня система проектирования образа будущего не выстроена достаточно кросс-функционально: «Философы и политологи собираются отдельно, представители технических специальностей — тоже, поэтому, очевидно, существует необходимость создавать ту самую связку между гуманитариями и технарями».

Эксперт обратил внимание на парадоксальность того факта, что именно искусственный интеллект сегодня все чаще становится главным символом будущего: «Несмотря на впечатляющие достижения, современные системы ИИ все еще остаются в рамках так называемого узкого ИИ. Они распознают речь и изображения, генерируют тексты, анализируют огромные массивы данных, но с точки зрения когнитивной науки это пока не мышление, а его статистическая имитация. Такие системы не обладают подлинным пониманием, контекстом и способностью свободно переносить знания между разными областями».

Шабалтин указал на любопытную мысль Питера Тиля, согласно которой мы живем в эпоху «замороженного будущего»: «Цифровые технологии развиваются стремительно, тогда как радикальный прогресс в физическом мире заметно замедлился. Так, компьютеры становятся все быстрее, а вот самолеты летают примерно с теми же скоростями, что и десятилетия назад, да и после “Аполлона” человечество так и не выбралось сильно дальше за пределы околоземной орбиты».

Как пояснил эксперт, дело в снижении отдачи от исследований и разработок: каждый новый прорыв требует все больших ресурсов, времени, институциональной координации. Сказывается и регуляторная нагрузка — безопасность, экология, сертификация. В итоге возникает структурный перекос: мы ускоряемся в виртуальной среде, но гораздо медленнее меняем физический мир.

«И тогда вопрос звучит так: искусственный интеллект — это начало новой эпохи радикального прогресса или пока инструмент оптимизации уже существующих процессов?» — отметил Шабалтин.

Какое будущее нам готовят мировые элиты

О конкурентных моделях нового мирового порядка предложила поговорить кандидат политических наук, доцент РАНХиГС, эксперт Центра развития гуманитарных технологий «НОВАЯ ЭРА» Екатерина Лебедева. Она подчеркнула, что международная система пребывает в турбулентном состоянии, прежний порядок находится в стадии деформирования, а контуры нового еще не обозначились в полной мере. На этом фоне, по словам эксперта, разворачивается острая конкуренция моделей будущего, которые транслируют мировые элиты.

Рассматривать такие модели эксперт предложила как «концепции мироустройства, в рамках которых транснациональные корпорации, финансовые институты, правящие круги планируют сохранить и приумножить свою власть».

Представляя обзор конкретных моделей, Лебедева привела целый ряд примеров: от докладов Римского клуба и Всемирного экономического форума до концепций Жака Аттали, Жака Фреско и Ника Лэнда. Перечислив их, она подчеркнула: «Ни в одной не говорится про семью, любовь, детей, ответственность. Вместо этого речь идет про население, управление, технократию».

Эксперт показала, что в моделях будущего, которые разрабатывают мировые элиты, новый человек перестает быть автономной моральной личностью. Вместо этого он рассматривается как элемент управляемой системы, как платформа для оптимизации, измерения и улучшения.

«Возникает естественный вопрос: а где наше место в этих моделях?» — задалась вопросом Лебедева.

Она рассказала о трех группах рисков, с которыми сталкивается наша страна в условиях навязывания таких моделей будущего извне:

• социальные: происходит разрыв между технологической модернизацией и культурной преемственностью, образ «нового человека» ослабляет традиционные формы идентичности, ставит под вопрос принцип телесности и неотчуждаемого достоинства человека;
• экономические: разделение мира на производителей базовых платформ и пользователей чужих стандартов, социальная фрустрация в традиционных профессиях при отсутствии масштабной системы технологического образования;
• архитектурные риски: новой архитектурой государства становится цифровая инфраструктура, возникают технопартизанские контуры контроля — гражданин рассматривается как профиль, рейтинг, риск, потребитель услуги или объект профилактики.

Говоря о том, каким должен быть ответ России на эти вызовы, Лебедева подчеркнула: «Нам нужна фундаментальная субъектная триада — осознанное самопонимание, суверенное целеполагание и институциональное проектирование собственного цивилизационного будущего. Мы должны проектировать свою собственную модель будущего. Модель, в которой технологическое развитие, ИИ, государство, школа, семья и национальный суверенитет встроены в цельный образ человека».

Четыре будущих России

О том, какие модели будущего формируются внутри нашей страны, рассказала директор Института региональных исследований факультета городского и регионального развития НИУ ВШЭ, руководитель департамента по работе с регионами ЭИСИ, кандидат политических наук Дарья Кислицына. Она подчеркнула: согласно данным ВЦИОМа, с одной стороны, горизонт планирования граждан резко сократился (более 60% не планируют будущее дальше года), но с другой — базовым по-прежнему остается запрос на стабильность и долгосрочность.

По словам эксперта, противоречия в этом нет: «Это реакция общества на длительный период турбулентности и неопределенности. Люди действительно стали гораздо осторожнее в долгосрочном планировании собственной жизни — слишком быстро меняются внешние условия, экономическая ситуация, рынок труда, технологии, повестка. Отсюда идет и сокращение личного горизонта планирования. Но одновременно именно поэтому резко возрастает запрос на стабильность как на ценность».

По словам Кислицыной, люди хотят видеть вокруг себя предсказуемую среду, мечтать и планировать на несколько лет вперед с ощущением того, что завтра не будет хуже, чем сегодня: «Проблема не в том, что люди не хотят смотреть в будущее. Они, скорее, перестают верить в возможность полностью контролировать его самостоятельно, и поэтому усиливается запрос на устойчивые системы вокруг — инфраструктуру, городскую среду, локальные сообщества».

Говоря об образах будущего, формирующихся в массовом сознании россиян, эксперт назвала четыре модели:

• «Великая Россия» (победы и достижения);
• «Комфортная Россия» (качественная среда для жизни);
• «Справедливая Россия» (честные зарплаты и социальное равенство);
• «Прогрессивная Россия» (технологический рывок).

«Мы видим сегодня, как быстро усиливается образ “Комфортной России”. Сегодня его можно назвать доминирующим,— заявила Кислицына.— Причем важно понимать, что речь не про бытовой комфорт в узком смысле. Это запрос на нормальность жизни — безопасную, понятную, развивающуюся среду для жизни».

Причем речь про гораздо более глубокий запрос, чем просто благоустройство или инфраструктура, отметила эксперт: «Люди действительно хотят нормальных дорог, дворов и ливневок, но за этим стоит потребность в ощущении управляемости и устойчивости мира (или хотя бы среды вокруг). Комфорт сегодня — это форма психологической безопасности. Когда человек видит, что пространство вокруг развивается, локальные проблемы решаются, власть слышит жителей. Так у человека появляется ощущение, что жизнь движется в понятную сторону».

По ее словам, благоустройство спальных районов, обновление дворов, скверов, парковых зон, ремонт дорог и остановок общественного транспорта и даже новые лавочки — это не «украшение», а элемент социальной стабильности. И именно поэтому вопросы качества жизни сейчас так тесно связаны с образом будущего.

Кислицына обратила внимание, что при этом образ «Великой России» тоже остается значимым, особенно в контексте внешнеполитической повестки и национальной консолидации. Однако если раньше запрос на величие мог восприниматься как самостоятельная ценность, то сейчас общество хочет видеть связь между макроуровнем и качеством повседневной жизни.

«Людям важно, чтобы были качественная медицина и образование, чтобы работал транспорт, чтобы были возможности для воспитания детей, хорошая, стабильная работа и, самое важное, чтобы была понятная жизненная перспектива»,— подчеркнула эксперт.

Региональная призма

Говоря о вопросе региональных различий, Кислицына отметила, что в индустриальных и приграничных регионах сильнее запрос на устойчивость и безопасность, в крупных городах и образовательных центрах — на связанную с технологиями, самореализацией и современной средой «Прогрессивную Россию», а в ряде регионов со слабыми экономическими показателями — на «Справедливую Россию», в рамках которой особенно важны вопросы равного доступа к возможностям и социальной защиты.

«Россия слишком большая и слишком разная страна, чтобы образ будущего был одинаковым везде»,— подчеркнула эксперт.

Так, по ее словам, в Нижнем Новгороде как в крупном промышленном и интеллектуальном центре образ будущего часто связан с технологическим развитием, городской модернизацией, креативной экономикой, интересной городской средой.

«Для Сибири,— продолжала Кислицына,— характерны темы масштаба, ресурсов, инфраструктурной связанности и одновременно — запроса на автономность и субъектность территории. На Дальнем Востоке сильнее ощущается тема расстояния, доступа к возможностям. Эта разница формируется сразу несколькими факторами: историей, демографией, экономикой, расположением и логистическими особенностями и, наконец, климатом».

По словам эксперта, важно, что при всем при этом ценностное ядро и макровосприятие у всех россиян общее: «Отличный пример — программа развития Мурманской области “На Севере – жить!”, которая не только про мегапроекты и новую инфраструктуру, а в первую очередь про людей. Комфорт и качество жизни — важный ориентир для всех россиян, от него в том числе и формируется образ будущего».

Кислицына затронула проблему развития регионов: она отметила, что из 89 субъектов РФ у девяти нет стратегии развития, при этом среди существующих стратегий средний горизонт планирования — двенадцать с половиной лет, что слишком мало для многих процессов регионального развития.

«Если мы говорим о демографии, человеческом капитале, городской среде, образовательных экосистемах — это циклы в 20–30 лет минимум,— акцентировала эксперт.— Регион сегодня должен понимать, каким он хочет быть через поколение, какую экономику строить, какой образ жизни предлагать людям. На мой взгляд, устойчивое развитие возможно только тогда, когда появляется не персональная, а общественная стратегия территории, разделяемая жителями, сообществами, предпринимателями. Тогда стратегия перестает быть документом губернатора и становится долгосрочным общественным договором о будущем региона».

Может ли Россия формулировать свой взгляд на будущее

Представитель российского общества «Знание» в Нижегородской области Александр Митрофанов задался вопросом о том, способны ли мы в России вообще формулировать модель будущего, и сам же на него ответил: «История говорит — да, действительно можем».

Он напомнил, что россияне выступают носителями цивилизационного кода, унаследованного от Византии, с традиционными ценностями: «Если мы вспомним имперское время, у нас была конкретная модель — Москва—Третий Рим. Мы строили Третий Рим, и это вдохновляло многие народы, в Европе в том числе. В XX веке существовал советский проект, и именно тогда, благодаря тому что происходило у нас, империалистические страны стали менять свои системы управления. Мы видим, какое это оказало влияние, например, в той же сфере социальных гарантий».

Эксперт пришел к заключению: Россия всегда формулировала свое видение будущего и причин переставать это делать у нее попросту нет.

«Сегодня, с точки зрения России, необходимо формулировать собственное видение будущего,— подчеркнул Митрофанов.— Позиция руководителя нашей страны в данном вопросе очень яркая: мы говорим о многополярном мире и об определенной перестройке всей системы международных отношений. У России есть и силы, и желание переформатировать мир, сохраняя при этом свои ценности и нарративы. Мы обязаны их сохранить. Причем не только в публичных дискуссиях, но и в личном общении — в семье, в трудовом коллективе. Резюмируя: борьба идет внутри каждого из нас, и я надеюсь, что мы все строим будущее, в котором каждый из нас счастлив».

Синергия технологического и гуманитарного

Сами по себе технологии не создают будущее, заявил член Общественного совета при Минцифры России и руководитель рабочей группы по регулированию ИИ-контента Валерий Сидоренко: «Они создают его только тогда, когда начинают кардинально менять поведенческие привычки людей. Происходят изменения в когнитивных способностях, меняется фундамент, а именно модель потребления информации».

«Наш прогноз: через пять-семь лет произойдет скол»,— подчеркнул эксперт.

По его словам, благодаря искусственному интеллекту стала возможна персонализация каждой единицы контента и единственный барьер здесь — «это иллюзия контроля и влияния». Сидоренко спрогнозировал, что очень скоро произойдет переход от работы с целевыми аудиториями к «миллиарду индивидуальных информационных пузырей»: информация будет доходить до каждого человека в персонализированном формате.

Эксперт подчеркнул: с развитием нейросетей оказалось, что «лирики не проиграли физикам», как того можно было ожидать. Наоборот, такие гуманитарные компетенции, как кругозор, качество языка, умение интерпретировать, стали ключевой ценностью, ведь «если естественного интеллекта нет, то и искусственный не поможет».

«Какова же роль гуманитарных наук во всей этой истории? — рассуждал Сидоренко.— Раньше главным вопросом было “Что сказать?”, а теперь — “Как сказать, кому, как упаковать, как это будет воспринято алгоритмами?” Для гуманитарных наук это очень хорошо. Еще в 2013 году думали, что пиарщик станет “погонщиком роботов”. Но чем более доступными становятся инструменты, тем более важными и нужными становятся гуманитарные компетенции. В итоге гуманитарное образование оказывается чрезвычайно ценным и ключевым».

По словам эксперта, возникает синергия: техническая логика отвечает на вопрос «Как сделать?», а гуманитарная — на вопросы «Зачем?» и «Куда это приведет?».

«Если приоритетом будет только техническая логика, мы потеряем социальную значимость любых нововведений,— отметил Сидоренко.— Главный вызов ближайших лет — научиться управлять не самими технологиями, а общественным эффектом от них. Центром будущего должен оставаться человек».

Архитекторы светлого будущего

О том, как на сценариях развития общества сказываются инновации, говорил представитель «АЛМИ Партнер» Николай Шортов. Он обратился к образам трех «архитекторов реальности».

«Первый архитектор — Иван Ефремов с его романом “Туманность Андромеды” и другими произведениями,— говорил Шортов.— Его подход базировался на отсутствии тяжелого труда и на том, что недостаток ресурсов должен уйти. Человечество, по Ефремову, займется самореализацией в науке и творчестве, а высшей ценностью станет коллективный труд».

Вторым «архитектором» эксперт назвал технопозитивиста Станислава Лема: «Он указывал на риски — технологии подчиняют себе все больше ресурсов, получают все больше свободы и все больше влияют на человека. Ими необходимо управлять».

Третий «архитектор», по мнению Шортова,— Айзек Азимов, который сформулировал три закона робототехники.

«Первый закон: “Робот не может причинить вред человеку или своим бездействием допустить, чтобы человечеству был причинен вред”. Второй закон: “Робот должен повиноваться всем приказам, которые дает человек, кроме тех случаев, когда эти приказы противоречат первому закону”. Третий закон: “Робот должен заботиться о своей безопасности в той мере, в которой это не противоречит первому или второму законам”. А еще есть нулевой закон, который стоит выше всех: “Робот не может причинить вред человечеству или своим бездействием допустить, чтобы человечеству был причинен вред”»,— перечислил Шортов.

«Если брать как источник вдохновения образ светлого будущего Ефремова, строгий прагматизм Лема и ключи Азимова, то вместе они, я уверен, приведут нас к хорошему, светлому будущему»,— заключил он.

Наше будущее — в наших руках

Из тезисов, озвученных участниками сессии, напрашивается целый ряд выводов. Прежде всего, наше будущее все-таки не является ни предопределенным, ни тем более «замороженным». Оно рождается прямо сейчас, у нас на глазах, в борьбе сценариев, ценностей и технологических укладов. Наша страна оказалась на пересечении нескольких конкурирующих образов завтрашнего дня: от навязываемых мировыми элитами технократических моделей до внутренних запросов на «Комфортную», «Справедливую», «Прогрессивную» или «Великую» Россию.

При этом устойчивый и осмысленный образ будущего невозможен без синергии гуманитарного и технического знания, без учета регионального многообразия и, самое главное, без возвращения человека в центр любой стратегии развития. Технологии — лишь инструмент, а не цель. Подлинный суверенитет начинается с права самой страны и ее граждан отвечать на вопрос: какое будущее мы хотим построить и ради чего?

Ответ на него и станет той самой «субъектной триадой» — пониманием себя, целеполаганием и институциональным проектированием,— которая способна превратить разрозненные модели в единый образ движения вперед.

Илья Арзуманов