Рассекающий волны

Андрей Плахов — к юбилею Ларса фон Триера

Исполнилось 70 лет Ларсу фон Триеру — датскому режиссеру, вынесшему на своих плечах груз радикального слома в мировом кинематографе на рубеже ХХ и ХХI веков. О фильмах Триера и своей первой встрече с ним вспоминает Андрей Плахов.

Мы познакомились в августе 2000 года в Копенгагене. Под эгидой киностудии Zentropa на окраине города, в районе бывших казарм, построили «датский Голливуд». Триер пришел прямо от зубного врача — всклокоченный, с красным лицом и насморком. Я тут же вспомнил множество легенд, которые его окружали. Не летает на самолетах, страдает клаустрофобией, ненавидит Америку. Половина из них рассеялась в процессе разговора. Но одна почти болезненная страсть подтвердилась: его кумиром действительно был Андрей Тарковский.

После двух часов разговора Триер сказал: «Я впервые даю интервью русскому журналисту. Вы видите: я нездоров. И уже собирался отменить эту встречу. Но не смог, потому что вы приехали из страны Тарковского».

К тому времени я наблюдал за творческим развитием фон Триера уже лет десять и даже успел организовать ретроспективу его ранних работ в Сочи, на фестивале «Кинотавр», куда он, конечно, не смог доехать. Ставший знаменосцем смелых инноваций, он вошел в кино скорее как консерватор, нежели как авангардист. В 1991 году в Канне тяжеловесный состав датско-шведско-франко-немецкой «Европы» (так назывался участвовавший в конкурсе фильм Триера, снятый на польских железных дорогах) врезался в легкий фургончик американских братьев Коэн, на котором было написано «Бартон Финк». И «Европа» оказалась посрамленной: ее восприняли как пафосную акцию по конструированию «европейского триллера». «Фон Триллер» — окрестили режиссера ехидные журналисты, расписавшие в красках, как самолюбивый датчанин чуть не подрался с братьями Коэн, наплевательски-невозмутимо принимавшими «Золотую пальмовую ветвь», тогда как Триеру достался только второстепенный приз технической комиссии.

После тяжело пережитой каннской неудачи произошло неожиданное раскрепощение. В мини-сериале «Королевство», признанном «европейским ответом на “Твин Пикс”», Триер с блеском и неожиданным черным юмором разыграл пространство огромной копенгагенской больницы. Окончательно преодолеть фобии и комплексы режиссеру удалось в фильме «Рассекая волны» (1996), снятом в Шотландии. Его героиня — «святая блудница», чья самоотверженная любовь к парализованному мужу рождает чудо.

Ее почти языческая религиозность противостоит догматической вере, культивируемой общиной протестантов. Триер вступает в богоискательско-богоборческий диалог со своим соотечественником Карлом Теодором Дрейером и другими великими скандинавами — Стриндбергом, Ибсеном, Бергманом.

При этом делает современную мелодраму с элементами поп-арта и поп-музыки, с гиперреальными эффектами «дрожащей камеры». Это было раскованное, фантастически свободное кино конца ХХ века, собравшее воедино его накопленный за целый век арсенал. По своей значимости оно сравнимо с тем вкладом, который в первой половине столетия внес в киноискусство Орсон Уэллс.

Триер весь состоит из парадоксов. Посвятив свой фильм разоблачению догматизма, именно в это время он выступает инициатором движения «Догма-95» и подчеркивает, что «в нем есть что-то милитаристское». Группа «догматиков» провозглашает манифест кинематографического целомудрия, диктующий правила, по которым надо снимать фильмы. Призывает освободиться от штампов как коммерческого, так и авторского кино, требует подчинения автора коллективистскому, почти военному уставу. На самом деле «Догма», наоборот, раскрепостила кинематографистов всего мира, доказав, что талант и выдумка важнее бюджета.

Но в то время как повсюду, от Дании до Аргентины, молодежь принялась эксплуатировать «Догму», сам Триер выпускает «Танцующую в темноте», не оставляя от принципов своего манифеста камня на камне. Так же он выворачивает наизнанку законы мюзикла, образ Америки и имидж певицы Бьорк, играющей Сельму, беженку из Чехословакии, мать-одиночку со слепнущим ребенком, мечтающую только об одном — скопить денег на операцию сыну. Да, у Сельмы золотое сердце, но и в него проникает зло. Зло у Триера не рационально, не социально, не национально, оно просто существует в природе, прячется всюду и при удобном случае вылезает наружу.

Режиссер Ларс фон Триер в Каннах в 2018 году

Фото: Stephane Mahe / Reuters

Слева направо: актеры Мэтт Диллон, Софи Граболь и режиссер Ларс фон Триер

Фото: Коммерсантъ / Анатолий Жданов / купить фото

Слева направо: актеры Софи Гробёль, Бруно Ганц, режиссер Ларс фон Триер, актеры Шиван Фэллон и Мэтт Диллон на красной дорожке перед показом фильма Black Klansman в Каннах

Фото: Коммерсантъ / Анатолий Жданов / купить фото

1 / 3

Режиссер Ларс фон Триер в Каннах в 2018 году

Фото: Stephane Mahe / Reuters

Слева направо: актеры Мэтт Диллон, Софи Граболь и режиссер Ларс фон Триер

Фото: Коммерсантъ / Анатолий Жданов / купить фото

Слева направо: актеры Софи Гробёль, Бруно Ганц, режиссер Ларс фон Триер, актеры Шиван Фэллон и Мэтт Диллон на красной дорожке перед показом фильма Black Klansman в Каннах

Фото: Коммерсантъ / Анатолий Жданов / купить фото

Именно тогда, после премьеры «Танцующей», после того, как она принесла своему автору долгожданную победу в Канне, мы первый раз встретились с Триером — это было на пике, на переломе его карьеры. До того момента он упорно двигался вверх, к высотам, о которых даже не мечтал никто из его современников. Дальнейшее движение неизбежно вело вниз, хотя этот путь все равно отмечен вершинами масштаба «Догвилля» (2003) или «Меланхолии» (2011). Но отмечен также депрессиями, срывами, опасными высказываниями, статусом персоны нон грата, алкогольной зависимостью, болезнью Паркинсона. Все это сопровождает вторую половину творческой жизни последнего «проклятого поэта» эпохи постмодернизма, все это расплата за тот гигантский скачок, который он совершил в первой.

В 2006 году Триер снял ехидную офисную комедию «Самый главный босс» — проходную в его послужном списке, но очень показательную. В ней подвергнуты насмешке и богоискательство, и синефилы, и скандинавские кумиры, и Антониони, и даже любимый Тарковский.

Но прежде всего это насмешка над собой, отдавшим столько сил радикальному кино, которое на самом деле так мало кому нужно.

Последней шуткой гения стало появление в кинорежиссуре его однофамильца (и даже, кажется, дальнего родственника) Йоакима Триера. В том же 2006-м он дебютирует в полном метре, а через двадцать лет, после фильма «Сентиментальная ценность», становится самым популярным из новых европейских режиссеров. Никаких срывов и фобий, взлетов и падений — все гладко, просчитано, и неврозы его героев тоже встроены в респектабельный арт-мейнстрим. Теперь в поисковых строках при наборе его фамилии он выходит первым, а молодым критикам надо объяснять, кто такой Ларс фон… Время свободных радикалов отступило. Но не факт, что навсегда. Кино не стоит на месте и рано или поздно позовет для революционного обновления третьего Триера.