«Даже на тихо живущего человека можно посмотреть из вечности»

С 13 по 19 мая на сцене театра имени В. Ф. Комиссаржевской пройдут гастроли столичного театра «Модерн»: труппа под управлением Юрия Грымова привезет пять самых знаковых постановок. Можно биться о заклад, что больше всего цветов сцена увидит 13 мая. И не потому, что это первый день гастролей. А потому, что в этот вечер покажут «Леонардо», где в роли мастера выйдет Дмитрий Бозин. Более тридцати лет каждый спектакль с его участием приносит шквал аплодисментов преданной армии фанаток. И охапки цветов, конечно, тоже.

— Вы с 2022 года были приглашенным артистом театра «Модерн», а с этого сезона официально вошли в его труппу. Долго зрели, чтобы сказать да?

— Просто я был актером театра Романа Виктюка в течение 35 лет, и у меня был довольно-таки большой репертуар, который нужно было играть. Пока существовали спектакли этого театра, я играл их в той команде, которой принадлежал тридцать с лишним лет. А потом все закончилось — и я перешел.

— «Служанки» же все равно продолжаются?

— «Служанки» существуют на отдельной территории, мы их вынесли как антрепризный проект и в Москве чаще играем в «Театриуме на Серпуховке». Еще идет «Отравленная туника» — это последний спектакль, который поставил Роман Григорьевич. Он идет в том же здании, что до 2024 года называлось Театром Романа Виктюка, а теперь — сценой «Мельников».

— В «Служанках» вы играете двадцать лет — с 2006 года. Вы же пришли в третью версию постановки?

— Даже, может быть, уже и в четвертую.

— Как менялся спектакль за это время? Как меняетесь с ним вы? Нет ли опасения играть рядом с молодыми коллегами? Это, конечно, относительно, но тем не менее.

— Нет, в данном случае между нами 10–15 лет разницы, и это действительно физически непросто. И спектакль... Как он меняется? Надеюсь, он держит свою форму. Естественно, это зависит от личности: актер постоянно создает какую-то новую атмосферу в персонаже. Тем не менее тысячный зал каждый раз собирается, и не было еще ни одного показа, когда кто-то из зрителей не сказал бы: «Я не видел ничего подобного».

— В вашей группе «ВКонтакте» есть отзывы людей, которые по тридцать раз ходили на «Служанок». Бывает и больше?

— Да, бывает. В принципе, у этого спектакля есть еще особенность, как у многих постановок Романа Виктюка: у нас есть возможность импровизировать, и каждый раз зрители могут увидеть совершенно новый психологический рисунок. Они не знают, какими будут Соланж и Клер — именно эти два персонажа, они максимально импровизационны. Эта особенность, взятая из комедии дель арте.

— А еще в комментариях было сказано, что это ваша заслуга — то, что спектакль сохранен и по-прежнему показывается. Это так? Или это все-таки коллективное действие?

— Естественно, это работа команды. И долгое время с нами был Александр Зуев, который помогал нам держать спектакль в форме, это первый исполнитель роли Мадам. В данном случае — нет, я бы не взял всю ответственность на себя. Если бы не Альберт Могинов — продюсер проекта с его командой, если бы ребята — актеры и весь творческий коллектив — не вламывали, не работали, как звери, ничего бы не получилось.

— Ваше имя традиционно идет в связке с именем Романа Григорьевича. Что неудивительно хотя бы потому, что вы свыше тридцати лет проработали в Театре Виктюка. Скучаете ли вы по нему?

— Думаю о нем и помню каждый день. Скучаю ли? Он бы не хотел, чтобы я скучал. Просто ориентируешься на те важные вещи, которые когда-то он для актеров сформулировал и назвал ценными.

— Какие это вещи?

— Не-бытовой театр. Не-обыденность. Способность на человека посмотреть… из вечности, простите за это слово. То есть даже на какого-то просто и тихо живущего человека можно посмотреть из вечности. Из его внутренней или из той, которая вокруг. Роман Григорьевич называл ее космосом. И не держаться за один-единственный жанр, не бояться смешивать стили, литературные или музыкальные произведения, которые были созданы в совершенно разные эпохи, а на деле очень плотно переплетены. Потому что время едино.

— Сейчас театр привозит в Петербург на гастроли «Леонардо». Были какие-то открытия, когда вы приступили к работе над спектаклем? Причем, возможно, как со знаком плюс, так и со знаком минус.

— Леонардо да Винчи — очень внимательный художник. И когда он говорит, что рисует только то, что видит, что, как нам кажется, делает его живописцем реалистичным, он как минимум иронизирует. Например, написав Леду, которая родила от Зевса, превратившегося в лебедя, да Винчи рисует детей, вылупившихся из яиц. То есть, с одной стороны, это вполне бытовое предположение: если любовником был лебедь, значит, женщина снесла яйца. Но это же абсолютный бред или же фантасмагория! И таких элементов метафизических наблюдений у Леонардо великое множество. Поэтому взгляд на него как на реалиста весьма и весьма поверхностный.

А еще он, например, один из первых сформулировал тот факт, что луч света, отраженный от какого-то предмета, меняет свой оттенок в зависимости от цвета поверхности, от которой он отразился. Вот так внимательно смотрел человек на мир. То есть ему не по физическим законам это стало понятно, а просто глазами он это увидел — такие острые глаза.

И в спектакле из-за этого периодически ученики Леонардо да Винчи воспринимают его как некое божество или демона, потому что он видит больше и знает то, чего люди знать не могут. Стремится туда, куда никто не стремится. Летать, например. Ведь он действительно нарисовал те аппараты, которые спустя века полетели. Просто тогда еще не было полноценных технологий и материалов, чтобы эти рисунки можно было воплотить в жизнь. Но знать он это знал. И, конечно, наблюдать за таким человеком изнутри — это огромное актерское счастье.

— При этом было бы наивно утверждать, что он был простым человеком. Мы можем предположить это по тем обрывкам сведений, которые до нас донеслись. В спектакле Леонардо параллельно еще берет заказ на изготовление бомбы, а это, считай, смерть.

— Да-да, то есть он такой Оппенгеймер. И, в отличие от Оппенгеймера, который в реальности столкнулся с катастрофой своих открытий, Леонардо да Винчи совершенно по этому поводу не рефлексирует. Да, порох, да, бомбы, да, можно их изготовить и они будут работать. Человек был не моралистичный, это правда.

— А вы?

— Увы, во мне этой морали много.

— А со временем вы меняетесь?

— Может быть. Человек в принципе меняется, просто сам этого может не заметить. Скорее нужно спрашивать у людей вокруг спустя некоторое время. Когда что-то происходит ежесекундно, не замечаешь этого. Кажется, что ты все тот же.

— Только в театре я насчитала минимум 50 ваших ролей, а «Википедия» в перечислении их останавливается году на 2021-м. Тем не менее есть подборка очень мощных персонажей в вашем исполнении: Воланд, Дон Жуан, маркиз де Сад, Хармс, Гоголь. Какие на вас отразились сильнее всего?

— Вы знаете, скорее вспоминается ощущение, когда я вчера, например, играл Саломею Оскара Уайльда, а завтра — Плюшкина в гоголевских «Мертвых душах». Этот разброс был просто восхитителен для мозга. Даже для тебя самого это американские горки — огромный перепад.

А персонаж, который меня поменял... В первую очередь вспоминается Воланд, потому что мне его Роман Григорьевич предложил в 27 лет. И тогда я никак не мог усмирить свою горячую казацкую кровь. Долго-долго вслушивался в персонаж, и прошло много времени, прежде чем он меня сделал спокойным, внимательным, безразличным по отношению к человеческим ошибкам и страстям. И это успокоение, такое немножко буддийское, тот самый взгляд из вечности,— все это серьезно меня изменило и как человека.

— Как вам Воланд в исполнении Аугуста Диля?

— В данном случае это трикстер, существо, которое смеется над человеком, что никак не искажает булгаковскую действительность. Это еще один взгляд. Мне в первую очередь понравилось, что режиссер или сценарист подчеркнули тот факт, что Воланд является инициатором сожжения романа. Это очень точное наблюдение за книгой, и в фильме более всего запомнилось как важное, что проявили для зрителя.

— Не так давно худрук театра «Модерн» Юрий Грымов говорил, что вы, когда окончательно перешли в этот театр, во-первых, привели за собой несколько сильных коллег. А во-вторых, армию фанаток. Вам 53 года. Вы, насколько я понимаю, давно и безнадежно женаты. Откуда эта многолетняя армия?

— Скорее это фанатки Театра Романа Виктюка, его спектаклей, его глубинной эстетики — вообще способа мышления в театре. Они далеко не только мои. Это просто люди, которые любили смотреть те спектакли. Скорее так.

— Вы в хорошей физической форме. Что делаете для того, чтобы ее поддерживать?

— Тренируюсь.

— Как часто?

— Регулярно.

— Просто ходите в зал?

— Нет. Сам, дома. Ну, в том числе и дома. Хотя и спектакли, и репетиции по-прежнему сжирают много сил.

— Если посмотреть ваш творческий график, то каждый месяц у вас как минимум по десять самых разных постановок. Как вы умудряетесь между ними существовать, держать их все в голове, переключаться? Это театральная привычка, дисциплина?

— Конечно, и привычка, и дисциплина, и вдохновение. Мне просто нравится делать то, что я делаю. И если я готовлю новый проект, то забочусь о том, чтобы на выходе к премьере это был персонаж, который мне интересен. Иначе нет смысла выходить. В данном случае у Юрия Вячеславовича Грымова я играю Леонардо да Винчи, бога Ра в спектакле «Вероника решает умереть» и Епиходова в «Вишневом саде».

— Который еще и комедией стал.

— Та еще комедия, прямо скажем. Может быть, иногда там и весело, но люди смеются больше от страха или от тоски, это скорее нервное, чем радостное. Ситуация патовая и практически безвыходная. Сад Юрия Вячеславовича с самого начала вырублен и высох. И мы видим людей, которые рассуждают о том, чего нет, продолжают любить то, чего нет, продолжают бояться потерять то, чего уже нет. И не слышат друг друга и не нужны друг другу, поэтому не могут друг другу помочь. А главное, не могут друг другу сказать: «Уже нет того, о чем вы говорите». «Вишневый сад» Юрия Вячеславовича — это все равно больше страна, чем какое-то конкретное имение, поэтому дочь Варя говорит с украинским акцентом, а Епиходов — грузин. И все эти многоязычия все равно друг друга не слышат.

— Как и в реальной жизни.

— Да. Именно так.

— Вы думали когда-нибудь, как долго видите себя на сцене?

— Уже в 53 года я дожил до этого вопроса? Раньше спрашивали: «А когда у вас уже физически сил не хватит, как будете в театре работать?»

— Во-первых, у вас есть опыт преподавания…

— Да, во-первых, есть опыт преподавания, во-вторых, я чтец, и у меня очень много сольных программ, где я просто стою у микрофона и рассказываю самые разные истории: поэтические, прозаические, вокальные. И я думаю, это может продолжаться довольно-таки долго. Да, танцевальные спектакли, конечно же, в какой-то момент закончатся.

— С такой дисциплиной — совершенно не факт. Вы раньше писали стихи. Сейчас продолжаете?

— Редко. Скорее все-таки я отдал пальму первенства огромным поэтам, которых с наслаждением читаю. Опыт написания стихов позволил мне точнее разбираться в ритме и в психологическом рисунке текста. Твердо знаю, что в поэтическом театре я специалист, знаю, как сложнейшие стихи людям открыть так, что они их не только услышат, поймут, но и прочувствуют.

— Вы летом привозите в Петербург «Невыносимую любовь к людям», там Лорка, Цветаева, Маяковский, Бродский, Мандельштам, Киплинг, еще пара имен. Можно сказать, что они ваши любимые?

— Ой, ну что вы! Я очень люблю свою программу «Скорпион», она даже для меня удивительным образом сложена. Потому что это Герман Мелвилл «Моби Дик», Пушкин «Руслан и Людмила» и Бальзак «Шагреневая кожа». Три произведения из разных эпох, непохожие стилистически, но они фантастически между собой, как оказалось, переплетены. Там даже есть общие темы — не только внутренние, но и на уровне слов общие. Это удивительно.

А в «Невыносимой любви к людям», конечно, рассказывается история Лорки, его пьесы «Когда пройдет пять лет», и «Памяти Т. Б.» Бродского — это надгробная речь Иосифа Александровича, посвящение его ленинградской подруге, ушедшей рано и при странных обстоятельствах. Если у Лорки мальчишка молодой, который боится девчонку назвать невестой (потому что если он назовет ее невестой, то сразу увидит ее саван на небе и для него это мгновенная смерть), то Бродский в своей речи погибшей девушке говорит:

«Так что сейчас, в этих черных лентах,

ты как невеста. Тебе, не знавшей

брака при жизни, из жизни нашей

прочь уходящей, покрытой дерном,

смерть — это брак, это свадьба в черном…»

Там свадьба — это смерть, а у Бродского смерть — это свадьба.

— Закольцовано.

— И вот так эти авторы между собой перекликаются. И когда я слышу подобные пересечения, меня просто пронзает. Сразу спешу поделиться таким узнаванием и создаю программу.

— Вы часто бываете в Петербурге. Есть ли какие-то места, куда непременно заглядываете? Или просто не успеваете?

— Чтоб прямо непременно… Я знаю, что в Петербурге вкусно, поэтому мы всегда стараемся найти какое-то новое место для обеда или ужина. К сожалению, из-за гастрольного графика не часто удается оказаться на спектаклях, но если удается, то я бываю абсолютно счастлив, потому что Питер тоже предлагает очень интересные вещи. Вот, например, мы недавно оказались на спектакле «Айсвилль» в «Приюте комедианта»: он идет очень давно, а мы только-только до него добрались.

— Вопрос личного плана: вы случайно еще не стали дедушкой?

— Дважды, у меня два внука: Артем и Иван.

— И какой вы дедушка?

— К сожалению, я очень далекий дедушка. Внуки мои живут под Ставрополем. Я иногда вижу их на экране телефона.

— Здесь тоже закольцевалось: «горячая казацкая кровь» и внуки, которые живут под Ставрополем. Это ваша горячая казацкая кровь вам машет рукой, да?

— Да, это точно!

— А она стала чуть менее горячей с возрастом или нет? И в чем выражается горячесть? Вы способны на безумные или импульсивные поступки?

— Способность безумствовать никуда не девается. Поводов меньше. Я имею в виду именно сценических, потому что мои персонажи становятся все мудрее. Но это выбор режиссеров. Хотя Епиходов, например, очень горячий человек, невразумительно горячий. И поэтому никак не может понравиться той женщине, к которой его пламя обращается, потому что ей нужен человек гораздо более сдержанный, без всех этих грузинских взрывов.

Наверняка я стал спокойнее. Совершенно точно — терпеливее, потому что к горячей крови всегда добавлялся скорпионий прагматизм. Я имею в виду, что скорпионы умеют ждать. Это странное сочетание, правда, для такого жадно живущего человека, как я. Тем не менее я дико терпелив. Знаю, что любой ситуации можно дать время — и она раскроется полностью.

Беседовала Наталья Лавринович