Жадность дилера сгубила
Ларс Айдингер сыграл мольеровского «Скупого»
Пожалуй, самая обсуждаемая премьера берлинской театральной весны — «Скупой» Мольера в постановке всем известного режиссера Томаса Остермайера в театре «Шаубюне». Исполнитель главной роли кинозвезда Ларс Айдингер постит в соцсетях фотографии своего героя вместе с почетной зрительницей Ангелой Меркель, а Эсфирь Штейнбок задумывается о том, что назидательная мольеровская комедия может оказаться сложнее, чем трагедия Шекспира.
Ларс Айдингер ради роли Гарпагона преобразился почти до неузнаваемости и все поставил на деньги
Фото: Gianmarco Bresadola / Schaubuehne
Ларс Айдингер ради роли Гарпагона преобразился почти до неузнаваемости и все поставил на деньги
Фото: Gianmarco Bresadola / Schaubuehne
Спектакль был обречен на зрительский интерес: творческий дуэт режиссера Томаса Остермайера и актера Ларса Айдингера — едва ли не самый устойчивый и плодотворный союз «режиссер-актер» на современной немецкой сцене. Количество их совместных работ не так уж велико, особенно в последние годы: Айдингер из члена труппы «Шаубюне» превратился в международного масштаба кинозвезду (в России его знают прежде всего по роли императора Николая Второго в оскандаленном фильме Алексея Учителя «Матильда»), и на сцену выходит нечасто. Зато почти каждая роль актера делалась событием — его Ричард III и особенно его Гамлет в шекспировских постановках Остермайера объездили без преувеличения полмира.
Мольер на афише «Шаубюне» словно говорил: два признанных, переваливших экватор творческой жизни мастера решили не изнурять себя и зрителей фундаментальными трагедиями, а блеснуть своим несомненным мастерством на классическом комедийном материале.
Не нужно было заглядывать по дороге в «Шаубюне» к гадалкам, чтобы заранее знать, что никаких пустых развлечений и буржуазных стилизаций с париками и камзолами на сцене самого успешного берлинского театра не будет. Скупость связана с деньгами, деньги — это основа капитализма, а без критики его ни одна сказка здесь не сказывается. Так и есть: действие спектакля происходит не просто в наши дни, но в сфере торговли, а именно в только что открывшемся (еще воздушные шарики не успели убрать) салоне по продаже автомобилей.
Конечно, здесь главная ценность — это кошелек возможного покупателя, главная добродетель — экономность, и даже любовные интриги имеют под собой прагматическую, а не чувственную основу. Предприятие — семейное, владелец бизнеса, мольеровский Гарпагон, трудоустроил здесь и сына своего, и дочь. Оба дитяти, в оригинале пьесы — жертвы патологической отцовской скупости, в спектакле Остермайера оказываются сознательными «винтиками» бизнеса, они тоже все на свете, включая собственные чувства, просчитывают. В конце концов, сама жизнь — это тоже бизнес.
Фото: Gianmarco Bresadola / Schaubuehne
Фото: Gianmarco Bresadola / Schaubuehne
Фото: Gianmarco Bresadola / Schaubuehne
Фото: Gianmarco Bresadola / Schaubuehne
Ларс Айдингер в роли Гарпагона выглядит, будто бы этот большой актер отправился на каникулы. Какой же прирожденный лицедей не любит внешнего перевоплощения — и вот у Гарпагона, мужчины в самом расцвете сил, появляются накладные живот и бока, «лысая» нашлепка на волосах, огромные усы, да плюс еще будто приросший к щеке микрофон, которым он отдает указания подчиненным. Он точно не из мира «старых денег», а любит новые, да побольше: с удовольствием уплетает фастфуд, а толстую «котлету» наличных евро прячет на дне бумажного пакета от котлеты настоящей.
Страх, что кто-то обнаружит уведенные от налогов деньги, не парализует его, а напротив, обостряет эксцентричность его поведения — и это тоже подарок Айдингеру, который с видимым удовольствием отыгрывает многочисленные гэги. Публика довольна: артист прекрасный, насмешки над немецкой прижимистостью идут всегда на ура, да и берлинский «вайб» имеется: соседка, на которой собираются жениться и сам Гарпагон, и его сын, оказывается существом неясной идентичности, да еще и иностранкой.
Томас Остермайер прекрасно знает, что один из важных секретов обращения с каноническими текстами, да и выстраивания ролей для больших артистов — смещение жанров.
И «Гамлета», и «Ричарда» он ставил отчасти как трагикомедии, да и в его московском спектакле «Фрекен Жюли», драме со смертельным исходом, часто звучал смех зала. И актуальная социальная «подкладка», бывает, действительно освежает старые пьесы — как случилось с недавней «Дикой уткой» в «Шаубюне» (“Ъ” писал о ней 22 сентября 2025 года).
Но путь от комедии к драме для режиссера, которому жанр «чистой комедии» никогда не был близок, оказался сложнее, чем могло ему самому видеться. Тем более что из насмешки над расчетливостью мелкого бизнесмена, как оказалось, никаких по-настоящему актуальных выводов не сделать. Ни назидания, ни легкости, с которыми Мольер развязывает сюжетные узлы, Остермайер, заявивший было важную тему, себе позволить не может. Поэтому он уводит историю в никуда — в странное, механистичное всеобщее наваждение и в ночной кошмар.
И самым запоминающимся моментом «Скупого» оказывается тот, когда Ларс Айдингер, в принципе легко перешагивающий «четвертую стену», вдруг присаживается на авансцене, снимает парик и «от первого лица» устало смотрит в зал. У знаменитостей со зрителями часто бывают особые, доверительные отношения, в которых третий, то есть режиссер, может почувствовать себя и лишним.