Из глубины сибирских руд—3

Каков путь

2026-й — год декабристов не в меньшей степени, чем 2025-й, а может быть, и в большей. В отличие от самого декабрьского выступления, процесс над его участниками был далеко не одномоментным — хотя бы просто в силу их числа: осуждены были в общей сложности более 120 человек. Аресты продолжались до марта; следствие шло до конца мая, с 1 июня заседал Верховный уголовный суд. Пятеро осужденных на смерть оказались на виселице 13 (25) июля 1826 года; через неделю первые осужденные на каторгу и ссылку начали свой путь в Сибирь.

Многие — сначала подследственные, затем подсудимые и осужденные — провели в тюремных камерах Петропавловки, Шлиссельбурга и других северо-западных крепостей весь 1826 год, потом 1827-й... Иван Фохт, к примеру, отбыл к месту ссылки в январе 1828-го, а Петр Громницкий — в конце апреля того же года. Были и своего рода рекордсмены: Иосиф Поджио был отправлен в Усть-Куду Иркутской губернии летом 1834 года, после нескольких лет пребывания в одиночной камере Шлиссельбурга; лишь в декабре 1835 года, через десять лет после восстания, каземат заменили на ссылку Вильгельму Кюхельбекеру; Гавриил Батеньков после 20 лет в крепости отправился на поселение в Томск только в феврале 1846-го.

Ссыльный городничий

Большинство ссыльных по делу декабристов в итоге оказались в специальной тюрьме при Петровском заводе: именно там некоторые из них воссоединились с женами, с которыми им стало позволено жить под одной крышей, именно там декабристы начали активно обращаться к ремесленной, хозяйственной, научной и художественной практике. Но к концу 1840 года Петровский завод опустел: практически все его постояльцы отбыли на поселение.

Собственно, на поселении и началась сибирская одиссея декабристов, которая весьма способствовала переменам во всем образе жизни русских городов и поселений к востоку от Урала. В тюрьме — каким бы щадящим ни был режим заключения в Петровском заводе — у осужденных были довольно ограниченные возможности для общения с местными жителями. На поселении это изменилось, и осужденные дворяне, изъятые обстоятельствами из своего преимущественно столичного обихода, стали интенсивно трансформировать свое социальное окружение.

Сам образ жизни, который вели, например, семьи Волконских и Трубецких, когда у них появилась возможность купить и обставить дома в городе, изменили, как бы сейчас сказали, вайб Иркутска.

Но кроме импорта светских привычек, которые сами по себе способствовали «смягчению нравов», декабристы запустили множество просветительских, благотворительных и исследовательских проектов.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Возможно, в нынешней Сибири «малые дела» нескольких десятков ссыльных и остались бы не очень заметными — но в России второй четверти XIX века Сибирь (и Дальний Восток) оставались малоосвоенными и малонаселенными территориями, своеобразным фронтиром, где вместе со всеми ссыльными поселенцами, каторжанами, представителями коренных народов едва ли набиралось 3 млн человек. Эту очень разреженную среду декабристы смогли заметно преобразовать, а заодно — через письма, а позже и через научные публикации — заново открыть для европейских русских огромные и многообещающие территории.

Главным декабристским городом в Сибири стал Иркутск. Уже в апреле 1828 года он оказался «захвачен» декабристом: городничим был назначен Александр Муравьев, осужденный по шестому разряду за участие в тайном «Союзе благоденствия» и уже отбывший ссылку без лишения чинов и дворянства в Якутске, Иркутске и Верхнеудинске (ныне Улан-Удэ).

В 1827 году Муравьев просил позволения продолжать гражданскую службу — и получил его. В Иркутске он деятельно занялся благоустройством, на улицах были заведены тротуары, на набережной Ангары — качели. Городничий усовершенствовал городскую полицию, а свой дом на Спасской площади превратил в культурный центр с концертами, вечерами поэзии и просветительскими лекциями.

Неудивительно, что успехи Муравьева правительство решило распространить и на другие точки: в 1832 году он был назначен гражданским губернатором Тобольска, а спустя еще два года вернулся сначала к гражданской, а потом и к военной службе в Европейской России.

«Иркутская колония»

Александр Муравьев не застал в Иркутске заживших на широкую ногу Трубецких и Волконских, да и в целом специфическая «иркутская колония» ссыльных стала складываться уже после его отъезда в Тобольск. Несколько декабристов оказались на поселении в окрестностях губернской столицы: Сергей Волконский, Никита Муравьев, Михаил Лунин, Христиан Вольф и Николай Панов — в Урике; Петр Муханов, братья Александр и Иосиф Поджио — в Усть-Куде; Сергей Трубецкой и Федор Вадковский — в Оеке, другие ссыльные — в Смоленщине, Олонках, Малой Разводной.

Жизнь на поселении была сопряжена, естественно, с ограничениями — например, нельзя было уезжать от места жительства без уведомления начальства далее чем на 30 верст; переписка с родней в Европейской России велась через жандармов и канцелярию генерал-губернатора. Зато поселенцы могли возделывать участок в 15 десятин земли — а некоторые, особенно увлеченные передовым сельским хозяйством и селекцией, как Сергей Волконский и братья Муравьевы,— брали в аренду дополнительные участки.

В селе Олонки Владимир Раевский за свой счет открыл школу для желающих учиться грамоте всех возрастов и сословий; позже в Иркутске он предоставил часть своего дома для учебных занятий воспитанниц заведения для девочек-сирот. В частном порядке учительствовали и другие декабристы, а Христиан Вольф получил разрешение на медицинскую практику. Трубецкие и Волконские старались делать так, чтобы с каждой посылкой приходили лекарства, которыми могли пользоваться их односельчане. «Настоящее житейское поприще наше началось со вступлением нашим в Сибирь, где мы призваны словом и примером служить делу, которому себя посвятили»,— писал Михаил Лунин.

В Иркутске дома Трубецких и Волконских, в свою очередь, стали центрами светской жизни; этим с удовольствием пользовался после назначения в 1847 году губернатором Восточной Сибири Николай Николаевич Муравьев, позже прославившийся усилиями, направленными на изучение и освоения бассейна Амура. К слову, в трудах Муравьева принимал участия принятый им на службу юный сын Волконских — Михаил.

В Иркутске и окрестностях декабристы общались с крестьянами и мещанами; в городе и губернии сложилась группа купцов, которые со все возрастающим интересом вели дела со ссыльными поселенцами. Как выяснилось, им было что обсудить — от денежных займов до передовых достижений европейской экономической мысли. Ссыльные общались и со священнослужителями: братья Муравьевы, например, оплатили замену кровли храма в Урике и построили для прихода богадельню, училище и лавку.

В 1842 году император Николай I разрешил осужденным декабристам отдавать их родившихся в ссылке детей в государственные учебные заведения — при условии смены фамилии. Сергей Трубецкой и еще несколько ссыльных отвергли это разрешение: по словам Трубецкого, такой отказ от фамилии «осрамил бы перед целым светом» его супругу. Это решение Трубецкие обсуждали с иркутским архиепископом Нилом. Знал архиепископ и о том, что в доме Трубецких воспитывались дети нескольких менее состоятельных ссыльных: дух и практика коммуны, основанной на равенстве и взаимопомощи, бережно сохранялись еще многие годы после того, как декабристы покинули Петровский завод и разъехались по всей Сибири.

Открытие Сибири

Николай Басаргин, один из самых увлеченных исследователей края, в котором декабристы оказались в силу приговора, отмечал взаимную симпатию ссыльных и местных жителей: «Они скоро ознакомились с нами и полюбили нас... Я уверен, что добрая молва о нас сохранится надолго по всей Сибири, что многие скажут сердечное спасибо за ту пользу, которую пребывание наше им доставило».

Несмотря на обилие мест отбывания каторги и ссылки, а также на тщательно разработанные регламенты перемещений по этапу, Сибирь не воспринималась исключительно как место страдания и наказания. Это противоречило бы ее изначальному смыслу в русской географии: первопроходцы отправились в Сибирь, потому что она казалась необъятной территорией свободы. При этом русских в Сибири было так немного, что просто некому было собирать сведения об этой огромной части страны.

Декабристы на поселении оказались внимательными исследователями, этнографами, гидрологами, геологами, специалистами по флоре и фауне.

Они, как пишет один из исследователей биографий декабристов, «проявили интерес к быту, нравам, языку, преданиям, религии, песням, танцам народов, населяющих Сибирь. Изучали ее климат, природу, растительный и животный мир, становились учителями, лекарями, просветителями».

Михаил Кюхельбекер в Баргузине зимой 1837 года проводил промеры глубин Баргузинской губы Байкала — впервые после измерений 1770-х.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Предыдущая фотография

Следующая фотография

1 / 2

Памятник братьям Кюхельбекер на Байкале — один из самых известных символов сибирской эпопеи декабристов. Михаил Кюхельбекер попал в Сибирь раньше Вильгельма, на поселении жил в Баргузине, как мог обустроился на новом месте и умер там в 1859-м. Вильгельм десять лет провел в казематах северо-запада империи, в Баргузине не ужился и умер в Тобольске раньше брата — в 1846-м

Фото: Аркадий Зарубин / Wikimedia

Могила Вильгельма Кюхельбекера в Тобольске не единственная декабристская: старая русская столица Сибири, Тобольск был неизбежной остановкой для всех, кто ехал в регион и из него, и для тех, кто пытался возобновить карьеру на поприще гражданской службы. Иногда эта остановка становилась последней

Фото: Сергей Ветров / РИА Новости

Николай Бестужев, оставивший ряд портретов своих товарищей по ссылке, на поселении жил в Селенгинске (ныне поселок в Бурятии). За год до его смерти в московском «Вестнике естественных наук» была опубликована исследовательская статья о Гусином озере — втором по площади водоеме на территории нынешней Бурятии после Байкала. Текст печатался анонимно, с редакционным примечанием о том, что автор многие годы проживает в Забайкалье. Бестужев написал не просто гидрологический очерк — он подробно представил геологию района Гусиного озера, описал флору и фауну, сделал этнографический очерк бурят, кочевавших на этой территории; оказался одним из первых собирателей бурятского фольклора.

Впрочем, интерес к сибирской географии порой играл и против ссыльных. В 1826 году в Омск на поселение прибыл осужденный Степан Семенов, которому позволено было служить по гражданской части. В 1829 году распоряжением местного начальства Семенов был направлен сопровождать экспедицию немецкого исследователя Александра фон Гумбольдта: они произвели друг на друга чрезвычайно благоприятное впечатление. Гумбольдт ходатайствовал о смягчении участи Семенова, но достиг противоположного результата — декабриста выслали в Туринск, делопроизводителем в тамошний окружной суд. Лишь через восемь лет Семенов смог вернуться в Омск, а затем был переведен в Тобольскую губернскую канцелярию. Тобольск еще с допетровских времен считался столицей русской Сибири, поэтому неудивительно, что именно в этой точке завершился целый ряд карьерных и жизненных траекторий бывших декабристов.

Внимание «приезжих» к природе, людям, нравам и обычаям Сибири постепенно будило и краеведческие интересы местных жителей.

Карту краеведческих обществ, обществ любителей словесности, светских и церковных хоров, возникавших в этом обширном регионе в 1830–1840-х, легко сопоставить с местами, где жили ссыльные декабристы: Селенгинск, Чита, Иркутск, Шуша, Якутск, Минусинск, Томск, Ялуторовск, Тобольск, другие города и поселения, расположенные вдоль главной и единственной дороги, связывавшей Европейскую Россию с ее сибирскими и дальневосточными владениями.

«В Тобольске, Иркутске, Ялуторовске, Кургане центрами культурной жизни становились дома декабристов,— пишет исследователь этого периода доктор исторических наук Георгий Порхунов.— Надо полагать, что декабристы мечтали о времени, когда Сибирь станет равноправной частью страны, а сибирские народности приобщатся к высокой русской культуре. Они еще в Сибири начали печатать в прессе свои статьи, излагая в них идеи подъема производительных сил и культурного уровня Сибири». Сохранившиеся дома декабристов в некоторых сибирских городах по-прежнему играют роль точек притяжения и культурных центров.

Николай Басаргин отбыл каторгу на Нерчинских рудниках, затем жил на поселении в Туринске, Кургане, Омске, Ялуторовске. В Ялуторовске вместе с Иваном Якушкиным они создали две образцовые общественные школы для детей и взрослых всех сословий. Басаргин оставил целый ряд работ, посвященных экономике и географии Западной Сибири.

Николай Чижов, еще до восстания участвовавший в исследованиях Сибири, а также в экспедиции 1821 года на Новую Землю, в ссылке изучал этнографию Якутии. В Омске он был назначен помощником начальника продовольственного отдела штаба отдельного Сибирского корпуса.

Владимир Штейнгель после Петровского завода попал сначала в Елань под Иркутском, а потом в Ишим в Западной Сибири. Там он написал статью «Историческое описание Ишимского округа Тобольской губернии», которая, как и текст Бестужева, была опубликована без подписи.

Возвращение

Штейнгель оказался одним из тех примерно четырех десятков бывших декабристов, которые дожили до нового царствования и смогли воспользоваться разрешением Александра II вернуться в Европейскую Россию. Он дожил до 1882 года, вписав в свою биографию еще одну долгую главу — о жизни и службе после возвращения.

Дольше всех из участников декабрьских событий 1825 года прожил Дмитрий Завалишин, бывший лейтенант военно-морского флота, осужденный по первому разряду. В 1856 году он отклонил предложение вернуться из Читы в Европейскую Россию — и был, по сути, принудительно выслан в Москву в 1863 году по требованию генерал-губернатора Восточной Сибири Николая Муравьева: Завалишин не ограничивался работой в созданной им школе и трудами в должности читинского городского архитектора, но успевал публиковать разоблачительные статьи о мздоимстве и злоупотреблениях местных чиновников. Муравьев счел, что Завалишину пора покинуть Сибирь, и в возрасте 59 лет бывший декабрист отправился в Москву, где и умер спустя без малого три десятка лет, в 1892-м,— в стране, разительно отличавшейся от той, в которой он в 1804 году появился на свет.

Попытки к бегству

Историк и архивист Ольга Эдельман говорит, что тема декабристов исследована вдоль и поперек, «буквально до базальтовой основы». Объясняется это, по ее мнению, в том числе и тем, что на ранних этапах советского руководства исторической наукой изучение декабристов — как и пушкинистика — превратились в легальную нишу, в которых могли работать историки, воспитанные дореволюционной научной школой.

Декабристы не были обречены стать для советских идеологов символом первого этапа революционной борьбы в России, говорит Эдельман,— даже несмотря на упоминание в «отлитой в граните» ленинской статье 1912 года «Памяти Герцена». Но в 1925-м отметили столетие восстания, и постепенно сомнительный статус горстки мечтателей, повернувших солдатские штыки против своего собственного класса, сменился на благородную бронзу укорененной традиции почитания.

Несмотря на широкое присутствие декабристов в советской культуре — от кинематографа до авторской песни и названий улиц,— представление об этом сюжете состояло и до сих пор состоит из набора штампов.

Блестящие офицеры и гражданские служащие, политические идеалисты (в основном не склонные при этом поступаться сословными привилегиями), плохие организаторы восстания как такового, растерявшиеся под следствием и на суде, загнанные в Сибирь (в сопровождении героических жен) — и кое-как дожившие до первых дагерротипов.

Крайне редко вспоминают о том, что была предпринята как минимум одна попытка к бегству. Поручик Черниговского полка Иван Сухинов был осужден к пожизненной каторге по первому разряду и пришел в кандалах по этапу из Киева в Читу в марте 1828 года. Сухинов был препровожден на Зерентуйский рудник, где немедленно приступил к составлению плана побега для себя и своих единомышленников, работавших на Нерчинских рудниках и содержавшихся в Читинском остроге.

Сухинов убедил кого-то из вольных поселенцев помочь ему добыть оружие и патроны, которых было собрано до тысячи. О заговоре знали всего несколько человек, один из тех, кого заподозрили в предательстве, был выслежен и убит — но о плане мятежа и побега все же стало известно властям. 22 человека были арестованы. Комендант Нерчинских рудников Станислав Лепарский, воспользовавшись своими особыми полномочиями, заменил плети и виселицу для Сухинова и его пятерых ближайших соратников на расстрел — форму смерти, более сообразную с представлениями о воинской чести.

Сухинов, который о замене казни ничего не знал, дважды пытался принять яд во время следствия, а за несколько дней до исполнения приговора повесился в камере.

Пятеро соучастников были расстреляны, девятеро наказаны плетьми, остальные освобождены от наказания. После раскрытия зерентуйского заговора Лепарский постарался ускорить перевод декабристов в новую тюрьму при Петровском заводе.

Еще одним не смирившимся оказался Михаил Лунин. Выйдя в 1837 году после Петровского завода на поселение в Урик под Иркутском, он стал работать над публицистическими текстами, касавшимися как истории тайных обществ, так и судебного процесса по делу декабристов. Эти тексты он частично пересылал своей сестре Екатерине Уваровой, и первые неприятности из-за них возникли практически сразу.

«Он всегда ожидал, что его снова засадят в тюрьму, и всегда говорил, что он должен в тюрьме окончить свою жизнь, хоть, впрочем, он очень любил свободно скитаться с ружьем и проводил большую часть своей жизни на охоте,— вспоминал Сергей Трубецкой.— Однажды я был у него на Святках, и он спросил меня, что, по мнению моему, последует ему за его письма к сестре? Я отвечал, что уже четыре месяца прошло, как он возобновил переписку, и если до сих пор не было никаких последствий, то, вероятно, никаких не будет и впредь. Это его рассердило; он стал доказывать, что этого быть не может и что непременно его запрут в тюрьму, что он должен в тюрьме окончить жизнь свою».

Так и вышло: Лунин был арестован в марте 1841 года и заключен в Акатуйскую тюрьму. Другие ссыльные поселенцы договорились с кучером, чтобы он остановил повозку с Луниным в заранее определенном месте в лесу, чтобы увидеться с товарищем и передать ему деньги и кое-что из одежды и еды. Лунину все это помогло мало. Акатуйская тюрьма считалась «адом в аду». Он умер там 3 декабря 1845 года, в возрасте 57 лет — официально от апоплексического удара.

По мнению Ольги Эдельман, декабристы остаются частью национального культурного кода в том числе потому, что, несмотря на свою включенность в советскую идеологию, они всей совокупностью своих биографий сохранили для потомков возможность не оценивать их идеи, поступки и в целом жизненный путь в терминах политики. В отличие, например, от народовольцев, которых одни неизменно превозносят как героев, а другие — осуждают как террористов. Возможно, отчасти дело как раз в этом, хотя биографии декабристов очень разные, и роль их в событиях конца 1825 года далеко не одинакова, как и степень раскаяния. Но, возможно, как раз истории декабристов оказались фокусом, в котором живо совместились большая политическая история страны, борьба идей — и совокупность переплетающихся друг с другом частных биографий во всем многообразии деталей и нюансов.

Вероятно, именно это соединение и делает историю декабристов неизменно привлекательной — даже спустя 200 лет.