Из глубины сибирских руд—2
Кого и где на самом деле разбудили декабристы
Минувшее в декабре 2025 года 200-летие восстания декабристов оживило политические споры вокруг этого события. Но, независимо от того, считать ли его романтическим порывом нескольких десятков аристократов, действительной точкой отсчета революционной традиции или актом государственной измены, выступление декабристов разделило прежде всего их собственные жизни — на все, что было до, и все, что случилось после. Иван Тяжлов продолжает изучать это «после» — и обнаруживать, что в ссылке осужденные декабристы добились, вероятно, больших социальных сдвигов, чем с помощью своих социально-политических проектов.
Благодатский рудник и через полвека после прибытия туда первых осужденных декабристов не сильно изменился. На фото второй половины XIX века — единственная улица с убогими избами
Фото: Автор неизвестен
Благодатский рудник и через полвека после прибытия туда первых осужденных декабристов не сильно изменился. На фото второй половины XIX века — единственная улица с убогими избами
Фото: Автор неизвестен
«Читинский концентрационный лагерь»
«Когда я побывала в Чите, я обнаружила, что там солнечных дней в году больше, чем в Сочи»,— делится личным впечатлением Анна Корндорф, куратор столичной выставки о ссыльных декабристах в пространстве фонда In Artibus. За ее спиной — длинный текст, цитирующий запись декабриста Николая Басаргина о здоровом читинском климате.
Среди ссыльных и позже существовала традиция хвалить места ссылки — к ней, например, присоединятся Владимир Ленин и Надежда Крупская во время пребывания в селе Шушенском на юге нынешнего Красноярского края в 1897–1900 гг. Вероятно, такой подход помогал «хранить гордое терпение» — поддерживать самих себя в обстановке, означавшей полный слом привычного образа жизни в сельских усадьбах, городских салонах, в максимальном комфорте и в сопровождении штата прислуги.
Чита отстоит от Петербурга почти на 7 тыс. км. Не всем осужденным декабристам пришлось преодолевать этот путь пешком, до костей сбивая ноги кандалами.
И все же Читу для места их пребывания выбирали явно не за количество солнечных дней в году. Период климатической зимы здесь длится 177 дней. Средняя температура января достигает минус 25, а в отдельные годы столбики термометров опускались и до минус 49,6. Читинское лето теплое, иногда даже жаркое, но короткое: местный климат при всем желании трудно назвать курортным.
Режим жизни, который постепенно установился в Читинском остроге по мере сбора в нем большинства осужденных декабристов и под надзором генерала Станислава Лепарского, в записях самих осужденных предстает более или менее приемлемым: они огородничают, играют в шахматы, продолжают политические дискуссии и читают друг другу лекции — но все еще носят кандалы. Некоторые авторы, исследовавшие историю декабристов в Сибири, использовали по отношению к их пребыванию в Чите словосочетание «концентрационный лагерь» — и именно таким, по сути, и был Читинский острог: там «сконцентрировали» большинство осужденных декабристов, чтобы они не устраивали политических провокаций в других сибирских локациях.
Фото: В.Красноперов / РИА Новости
Фото: В.Красноперов / РИА Новости
Фото: Ирина Овчинникова / Фотобанк Лори
Фото: Алексей Смышляев / ТАСС
Благодатский рудник
Как уже знает читатель, не для всех ссыльных декабристов Читинский острог стал первой длительной остановкой в Сибири. Восемь из них значительно опередили большинство других осужденных и уже в октябре 1826 года оказались на Благодатском руднике — в крошечной деревне в горно-лесистых верховьях Аргуни, еще на 430 км дальше к востоку от Читы.
В эту восьмерку входили князь Сергей Трубецкой, князь и генерал-майор Сергей Волконский, гусарский полковник Артамон Муравьев, отставной полковник Василий Давыдов, князь Евгений Оболенский, драгунский капитан Александр Якубович и братья Андрей и Петр Борисовы. Вероятно, можно считать, что им посчастливилось избежать долгих месяцев пребывания в сырых каменных мешках крепостей в окрестностях столицы. Так, лицейский друг Пушкина Вильгельм Кюхельбекер провел в тюрьмах не меньше семи лет — вероятно, дольше всех декабристов: в Сибирь он отбыл, успев побывать в Шлиссельбурге, Динабурге, Риге, Ревеле и Свеаборге. Кажется, что именно на нем Николай I демонстрировал решимость сдержать обещание, данное в сердцах другому декабристу, Ивану Анненкову: «Я вас в крепости сгною». По иронии судьбы сам Анненков отбыл из крепости в Сибирь не так поздно — в 1827 году, затем находился в Чите и Петровском заводе, на поселении в Бельске и Тобольске, а после амнистии жил в Нижнем Новгороде.
Восемь «пионеров» были осуждены по первому разряду — то есть приговорены к отсечению головы с заменой на пожизненную каторгу. Каторжные работы в подземной штольне на руднике, в котором добывали свинцовую руду с высоким содержанием серебра, для большинства из них продлилась до сентября 1827-го, то есть около года.
Вне всякого сомнения, для каждого из них это было катастрофой: сменой максимально престижного социального статуса на его полную противоположность — роль кандальника, согнувшегося в три погибели в освещенной огарком свечи подземной норе и орудующего ручным молотком.
Надзиратели Благодатского рудника — вкупе с запретом интересоваться личностями присланных,— получили и наказ заботиться об их здоровье. Это едва ли было совместимо с принятым на руднике распорядком: восьмеро каторжан содержались в смрадной общей камере, изобилующей всеми видами насекомых, от клопов до вшей. Позже осужденные были распределены по тесным «чуланам», по два-три человека в каждом. С 5 утра до 11 дня они работали в шахте, глубина которой достигала 140 метров, и воспринимали эти часы как временное избавление от коммунального ада в камерах. Каждый должен был добыть за шесть часов три пуда — около 50 кг — руды и вынести ее наверх, на разбор.
В условиях антисанитарии и плохого питания они не могли не болеть. Известен рапорт, из которого следует, что относительное здоровье в какой-то момент сохранял лишь Андрей Борисов: его брат Петр демонстрировал признаки «помешательства в уме», Трубецкой страдал «болью груди и кровокарханьем», с подозрением на чахотку, «слабы грудью» были Волконский и Муравьев; «от увечья», полученного на работе, «страдал головой и грудью» Якубович; Муравьев к тому же мучился «геморроидальными припадками», а Оболенский — «цинготною болезнью с болью зубов».
Фактическим тюремщиком декабристов в Благодатске был предшественник Лепарского на посту начальника Нерчинских заводов — пожилой горный инженер Тимофей Бурнашев. Сам экспериментатор, просветитель и создатель системы горных школ, Бурнашев, по-видимому, понимал политическую значимость персон, с которыми ему пришлось иметь дело. Во время единственного кризиса зимой 1827 года, в ходе которого декабристы из-за произвола охраны объявили голодовку, Бурнашев лично разобрал все обстоятельства и как мог способствовал снижению напряженности. Осужденным декабристам разрешили не гасить в помещениях огня после наступления темноты, читать Библию и жития, а в конце концов — даже прогуливаться по окрестностям, собирать коллекции и делать зарисовки (Бурнашев сам купил и передал им бумагу, кисти и краски).
Фото: Государственный исторический музей
Фото: Николай Бестужев
«Бряцание его цепей поразило меня»
В феврале 1827 года на рудник, ко всеобщему изумлению его обитателей, явились две высокородные дамы — сначала княгиня Екатерина Трубецкая, а почти сразу следом за ней — княгиня Мария Волконская, первые из женщин, которым Николай I дал высочайшее соизволение ехать в Сибирь вслед за осужденными супругами. Марии Волконской в феврале 1827 года было 23, ради супруга она оставила годовалого сына, которому суждено было умереть через несколько месяцев. Екатерине Трубецкой, урожденной Лаваль, было 26, детей у нее еще не было. Обе женщины несколько месяцев провели в Иркутске — административном центре Восточной Сибири. Гражданский губернатор Иркутска Иван Цейдлер потратил немало усилий, чтобы уговорить женщин вернуться в Европейскую Россию, но в конце концов должен был уступить их настойчивости, взяв с обеих письменный отказ от всех прав, которые гарантировались им их положением.
Соблюдать неотъемлемые сословные привилегии, которые сохранялись за супругами и другими родственниками осужденных, в Благодатске было бы сложно: «Это была деревня, состоящая из одной улицы, окруженная горами, более или менее изрытыми раскопками, которые там производились для добывания свинца, содержащего в себе серебряную руду,— писала Волконская.— Местоположение было бы красиво, если бы не вырубили на 50 верст кругом лесов, из опасения, чтобы беглые каторжники в них не скрывались; даже кустарники были вырублены; зимою вид был унылый. Тюрьма находилась у подножия высокой горы; это была прежняя казарма, тесная, грязная, отвратительная. Трое солдат и унтер-офицер содержали внутренний караул; они никогда не сменялись. Впоследствии поставили 12 казаков при унтер-офицере для наружного караула. Тюрьма состояла из двух комнат, разделенных большими, холодными сенями. Одна из них была занята беглыми каторжными; вновь пойманные, они содержались в кандалах. Другая комната была предназначена нашим государственным преступникам; входная ее часть занята была солдатами и унтер-офицером, курившими отвратительный табак и нимало не заботившимися о чистоте помещения. Вдоль стен комнаты находились сделанные из досок некоторого рода конуры или клетки, назначенные для заключенных; надо было подняться на две ступени, чтобы войти в них. Отделение Сергея имело только три аршина в длину и два в ширину; оно было так низко, что в нем нельзя было стоять; он занимал его вместе с Трубецким и Оболенским. Последний, для кровати которого не было места, велел прикрепить для себя доски над кроватью Трубецкого… Бурнашев предложил мне войти. В первую минуту я ничего не разглядела, так как там было темно; открыли маленькую дверь налево, и я поднялась в отделение мужа. Сергей бросился ко мне; бряцание его цепей поразило меня: я не знала, что он был в кандалах. Суровость этого заточения дала мне понятие о степени его страданий… Бурнашев, стоявший на пороге, не имея возможности войти по недостатку места, был поражен изъявлением моего уважения и восторга к мужу, которому он говорил "ты" и с которым обходился, как с каторжником».
Волконская и Трубецкая сняли одну из изб, необыкновенно тесную, с неисправной печью. С их появлением для осужденных декабристов очевидно началась перемена участи, хотя видеться с супругами им дозволялось два раз в неделю в присутствии надзирателя и в течение часа.
Они находили способы видеться — главным образом во время прохода от здания тюрьмы до прииска. Когда настала весна, Сергей Трубецкой старался собрать за время этого перехода букетик полевых цветов, росших по обочине, чтобы оставить его у дороги для жены.
Женщины, сначала с помощью горничных, а после их отъезда — самостоятельно, готовили для каторжан пищу, пекли хлеб, стирали и шили одежду, вели за них переписку и получали денежные переводы. Вполне возможно, что это «нарушение герметичности» сыграло свою роль и в переводе благодатских узников в Читу, и в назначении генерала Лепарского. В 20-х числах сентября 1827 года несколько подвод покинули Благодатский рудник и двинулись в западном направлении. Низшая во всех отношениях точка сибирской эпопеи декабристов была пройдена.
Фото: Государственный исторический музей
Фото: Государственный исторический музей
Фото: П.Э.Рокштуль
Женская улица
Благодатский рудник мало изменился из-за пребывания там декабристов. На фотографиях 1860-х годов можно видеть всю ту же единственную улицу с немногочисленными бедными избами. В советское время она была неизбежно переименована в улицу Декабристов. В настоящее время поселок Благодатск Забайкальского края — все еще почти тот же край географии, каким его застала Мария Волконская: в 2010 году тут жили 60 человек, сейчас население, возможно, еще меньше.
Несмотря на восхищение аристократических дам мягкостью нравов действующих и бывших каторжан, как-то повлиять на ситуацию в Благодатске в целом они были не в силах.
Даже те усилия, которые они направляли на помощь своим мужьям и их товарищам по несчастью, несколько раз в течение полугода оставляли дам фактически без денег, вынужденными питаться на ужин краюхой хлеба и кружкой кваса. Но, вероятно, без их приезда условия каторги могли бы сломить осужденных.
Фото: Николай Бестужев
Фото: Автор неизвестен
Фото: Нью-Йоркская публичная библиотека
Фото: Николай Бестужев
В Читинском остроге женщин оказалось больше: одной из первых туда приехала Александра Муравьева, жена Никиты Муравьева (осужден по первому разряду, умрет на поселении в селе Урик в 1843 году),— ей пришлось оставить свекрови троих детей, но в Чите кроме мужа и его брата у нее находился и родной брат, Захар Чернышев (осужден по седьмому разряду, в 1829 году был переведен на поселение в Якутск, а затем — в Кавказский корпус, умрет в Риме в 1862 году). Елизавета Нарышкина приедет к мужу Петру, осужденному по четвертому разряду (будет переведен на поселение в Курган, затем — в Кавказский корпус, умрет в Москве в 1863 году). Вместе с ней до Читы доберется Александра Ентальцева — ее супруг Андрей Ентальцев умрет в 1845 году на поселении в Ялуторовске, и жена останется с ним до его последнего дня. Весной 1828 года в Читу перебрались Наталья Фонвизина (Михаил Фонвизин был осужден по четвертому разряду, позже жил в Енисейске, Красноярске и Тобольске, воевал на Кавказе, умер в 1854 году в подмосковном Марьино). В то же время до места сибирской ссылки мужа добралась Александра Давыдова, оставившая у родственников шестерых детей.
И эта картина была бы неполна без француженки Полины Гебль, модистки, влюбленной в Ивана Анненкова, когда-то блестящего кавалергарда, а ныне — политкаторжанина. Не будучи связана с Анненковым никакими формальными узами, Полина добилась встречи с императором и получила от него не только позволение, но и 3 тыс. руб. на проезд в Читу. Ради венчания с Полиной в деревянной (сохранившейся и поныне) церкви Михаила Архангела с Анненкова ненадолго сняли кандалы.
Фото: Николай Бестужев
Фото: Николай Бестужев
В Чите женщины все еще не могли жить вместе с мужьями и должны были довольствоваться свиданиями, но здесь уже образовалось целое женское сообщество, жившее небольшой колонией в нескольких домах, снятых или построенных вдоль одной из улиц Читы, которую между собой так и называли — Женская. Один из сохранившихся домов той эпохи — деревянный особняк Елизаветы Нарышкиной — числится сегодня как дом 12а по Селенгинской улице.
На момент выступления декабристов Чита, собственно, и острогом-то не считалась,— этот военный статус с нее сняли за ненадобностью в 1822 году,— но неожиданное появление столь избранного общества определенно способствовало некоторому оживлению в городке и смягчению местных нравов. Последними в Читу приехали Анна Розен, дочь директора Царскосельского лицея и супруга Андрея Розена, осужденного по пятому разряду, которому предстояла долгая ссылка в Кургане, служба на Кавказе и смерть в имении под Харьковом в 1884 году; а также Мария Юшневская, жена «перворазрядника» Алексея Юшневского (останется на поселении под Иркутском и умрет от сердечного приступа на похоронах другого декабриста, Федора Вадковского, в 1844 году). Чуть позже, уже в Петровский завод, приедет француженка Камилла Ле Дантю, гувернантка младших детей в доме родителей Василия Ивашева, осужденного по второму разряду. Камилла и Василий обвенчаются, у них будут дети, но Камилла умрет на поселении в Туринске, а вскоре за ней последует и супруг.
Фото: Автор неизвестен
Фото: Николай Бестужев
Фото: Николай Бестужев
Безусловно, появление женщин, пусть и за пределами тюрьмы, делало условия отбытия заключения несравненно более мягкими.
Близость жен не просто способствовала душевному равновесию узников, имела она и практическое значение: женщинам никто не запрещал переписку, пользование почтой, получение денежных переводов.
В Читинской тюрьме появился небольшой любительский оркестр, включавший не только скрипки, флейту и гитару, но даже виолончель и фортепиано. Александр Бестужев наконец получит все необходимое для создания серии портретов своих сокамерников — единственных изображений ссыльных декабристов до появления фотографии. Заключенные смогут читать новейшую литературу и даже выписывать газеты.
Наконец, летом 1829 года, спустя четыре с половиной года после Сенатской площади, Николай I сочтет возможным разрешить снять с осужденных декабристов кандалы.
Петровский завод оказался последним местом в Сибири, где декабристы были собраны вместе. Здесь семейные получили право покинуть каземат и жить в домах с женами, отсюда они разъезжались на поселение по разным сибирским провинциям и городам. Вид завода со специальной тюрьмой на первом плане запечатлел Николай Бестужев — нарисовав заодно и себя за работой, в сопровождении караульного
Фото: Николай Бестужев
Петровский завод оказался последним местом в Сибири, где декабристы были собраны вместе. Здесь семейные получили право покинуть каземат и жить в домах с женами, отсюда они разъезжались на поселение по разным сибирским провинциям и городам. Вид завода со специальной тюрьмой на первом плане запечатлел Николай Бестужев — нарисовав заодно и себя за работой, в сопровождении караульного
Фото: Николай Бестужев
Петровский завод
Сейчас в Петровске-Забайкальском живет около 15 тыс. человек — почти вдвое меньше, чем на пике в 1979 году, когда еще работало в полную силу созданное здесь в конце XVIII века металлургическое производство. Во времена декабристов в Петровском заводе жило около 2,5 тыс. человек. Именно здесь было решено обустроить главную тюрьму для ссыльных декабристов. Ее начали строить под конец 1820-х, когда большая часть осужденных уже была собрана в Читинском остроге.
Петровский завод расположен ближе к нынешнему Улан-Удэ, чем к Чите, от которой его отделяют 650 км. Неподалеку от завода находились Балягинские железные рудники; сам завод представлял собой вполне передовое по тем временам металлургическое производство с несколькими плавильными печами. Все это позволяло бы предположить, что для осужденных снова найдется тяжелая работа — но, если они и занимались ею, то досуг их был теперь организован способом, имеющим мало общего с концентрационным лагерем.
Из Читы они пешком пришли в Петровский завод — но этот переход, вероятно, не воспринимался как изнурительный «этап». Во-первых, они шли без кандалов. Во-вторых, они шли на запад, что в какой-то мере уже ассоциировалось с возвращением. В-третьих, это воспринималось скорее как путешествие, во время которого собирались коллекции и делались зарисовки.
В Петровском заводе жены получили возможность жить вместе с мужьями, и это было, безусловно, новое, и, возможно, уникальное слово в истории российской системы исполнения наказаний.
Осужденные размещались в импровизированных отдельных квартирах, оборудованных печью, располагавших помещением для сна и небольшой гостиной — в некоторых, как мы видим по изображениям самих сидельцев, помещалось даже фортепиано. Первоначально некоторое недовольство — особенно женщин — было вызвано недостатком прямого солнечного света: окна помещались не в комнатах, а в общем коридоре. Часть помещений в связи с этим была перестроена.
В тюрьму не пускали с детьми (возможно, это вполне устраивало осужденных). Женщинам с детьми дозволено было селиться в домах снаружи,— и это, как и в Чите,— привело к появлению своей Женской улицы (частично реконструирована и отреставрирована в 2023 году).
Но в постоянных перемещениях между мужем в каземате и детьми в доме снаружи, конечно, были свои неудобства — и иногда они имели роковые последствия. В ноябре 1832 года 28-летняя красавица Александра Муравьева сильно простыла во время одного из таких переходов, слегла и умерла. Тогда их дочери Софье, единственной выжившей из трех родившихся в Сибири детей Александры и Никиты Муравьева, которой на момент смерти матери еще не было трех лет, позволили находиться при отце в тюрьме.
А когда известие о смерти Муравьевой достигло столиц, женатым осужденным разрешили жить в домах их жен, за пределами тюрьмы. Более того, остальные заключенные, у которых жен на воле не было, получили возможность эти дома посещать.
В Петровском заводе продолжала функционировать созданная еще в Чите «Большая артель», в рамках которой были обобществлены доходы. Декабристы продолжали заниматься ремеслами и огородничать, добиваясь невероятных для региона селекционных результатов. Доктор Вольф расширил медицинскую практику, а получившие в том числе инженерное образование Бестужев и Константин Торсон принимали участие в ремонте и совершенствовании заводского оборудования. За время пребывания в Чите и Петровском заводе у декабристов собралась довольно обширная библиотека, пользоваться которой могли желающие местные жители.
Ссыльные продолжали собственные академические штудии, занимались картографированием местности, зарисовывали ее виды. Некоторые из них преподавали основы наук местным детям и подросткам.
Петровский завод стал последним географическим пунктом, где они находились вместе: Артель начала распадаться с 1831 года, когда первые осужденные были отпущены на поселение. В 1837 году царь разрешил заменить ссылку в Сибири службой в Кавказском корпусе — и многие профессиональные военные поспешили воспользоваться этой возможностью, несмотря на риск гибели от малярии или от пули горца.
Первым на поселение в Баргузин отбыл Михаил Кюхельбекер, бывший морской офицер, брат Вильгельма, также проведший несколько лет в крепостях на Балтике. В отличие от беспокойного брата, он так и останется в Баргузине до смерти в 1859 году, создав там больницу, аптеку, школу и библиотеку для местных жителей. Амнистия, объявленная в начале нового царствования, вернет ему права состояния, но на возвращение в Европейскую Россию бывшему лейтенанту Гвардейского экипажа не хватит денег.
Второму вышедшему на поселение, бывшему штабс-капитану лейб-гвардии Николаю Репину, повезло гораздо меньше: он был определен на поселение в село Верхоленское Иркутской губернии, но встретил там своего ссыльного товарища, бывшего гвардейского подпоручика Андрея Андреева. Ночью 28 сентября 1831 года изба, в которой они, вероятно, не преминули отметить встречу, сгорела — впрочем, существовала версия и намеренного поджога с целью сокрытия убийства и грабежа.
Последним Петровский завод в 1840 году покинул Вениамин Соловьев — один из тех, кому в Сибирь пришлось идти пешком, а до Читы довелось ломать руду на нескольких горных заводах. Соловьев будет жить на поселении в районе нынешнего Канска и вернется в Европейскую Россию после 1856 года.
Единственным декабристом, кто так и остался в Петровском заводе, оказался участник восстания Черниговского полка Иван Горбачевский: он был отпущен на поселение в 1839-м, отказался от амнистии в 1856-м, служил мировым посредником, читал Герцена, критиковал крестьянскую реформу 1861 года — и умер в Петровском заводе в январе 1869 года, 68 лет от роду.
Продолжение сибирской одиссеи ссыльных декабристов в Иркутске, Приамурье, Тобольске и других локациях — в ближайшее время на сайте kommersant.ru
Фотогалерея
«Россия вспрянет ото сна»
Фото: Государственный Эрмитаж
Фото: Государственный Эрмитаж
Фото: Mayer Brothers / Wikimedia
Фото: Государственный музей истории религии / Wikimedia
Фото: Сергей Левицкий / Wikimedia
Фото: Schweizer Illustrierte Zeitung / Schweizerische Nationalmuseum
Фото: Забайкальский краевой краеведческий музей имени А.К. Кузнецова
Фото: Wikimedia
Фото: Ленинградский фарфоровый завод им. М.В. Ломоносова / Государственный Эрмитаж / Государственный Эрмитаж
Фото: «Ленинградкино» / Ленфильм
Фото: Киностудия «Ленфильм»
Фото: Владимир Кузьмин / Иркутский Областной Историко-Мемориальный Музей Декабристов
Фото: Николай Клемин / pastvu.com
Фото: Коммерсантъ / Михаил Разуваев
Фото: ЗАО «Дирекция кино»
Фото: Коммерсантъ / Александр Коряков
Фото: Коммерсантъ / Алексей Смагин
Фото: Киностудия «Ленфильм»