Певец безгеройного времени

Сегодня исполняется 85 лет режиссеру Роману Балаяну. Андрей Плахов рассказывает о давней дружбе, которая их связывает.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Одна из наших первых московских встреч оказалась очень смешной. Это было во времена застоя, как их потом нарекли. Застоявшуюся кровь разгоняли алкоголем, пили, кажется, все — без ограничений. Кинематографисты были в этом вопросе в первых рядах. Романа пригласили в Дом кино, а он позвал меня в компанию тогда еще молодых, но уже именитых Никиты Михалкова, Сергея Соловьева, Виктора Мережко. Оказались за тем же столом и всем известные актеры Леонид Куравлев, Людмила Максакова, Олег Янковский.

Как и я, Балаян тоже был не москвич, а уроженец Карабаха с армянской кровью и киевской пропиской — и мы оба (я только недавно перебрался из Львова в Москву) немного робели рядом со столичными знаменитостями.

Как будто желая окончательно доконать нас, провинциалов, эти блистательные москвичи вели себя, словно хулиганы-подростки. Они принялись, по их словам, «сажать солнце», светившее в окна ресторана и слепившее глаза, чуть не сорвали с петель тяжелые гардины и при этом страшно веселились. Было около пяти: для обеда поздно, для ужина рано. Но официантам велели накрывать на стол и нести весь наличный набор спиртных напитков — от сухого вина до водки (виски тогда не давали).

Еще даже не успев пригубить, столичные знаменитости впали в ажиотаж, выпендривались друг перед другом, шутовски матерились, кто-то залез под стол и стал хватать за ноги Максакову — единственную женщину в этой моногендерной компании.

Мы с Балаяном изумленно переглядывались. Он был самым скромным, еще не совсем своим в этой московской тусовке, и выглядел самым молодым, хотя по возрасту, как я позднее понял, превосходил и Михалкова, и Соловьева.

Роман — редчайшее исключение в семье режиссеров: щедрый во всех смыслах слова, без гипертрофированного самолюбия, терпимый к мнениям других, относящийся к людям не прагматически, а скорее сентиментально.

Даже когда я, подвыпив с ним как-то, разругал одну из его картин, он не обиделся или сумел скрыть обиду. Критикам нельзя дружить с режиссерами, но к Роме Балаяну это не относится, и я счастлив, что мы дружили в хорошие времена и не утратили этих дружеских чувств в наши не столь хорошие.

Эта типичная «артистическая пьянка» эпохи застоя связалась в моей памяти с фильмом Балаяна «Полеты во сне и наяву», который вскоре появился. По сценарию Мережко, с Янковским в главной роли и Михалковым — в значимом эпизоде. Все они непосредственно причастны к созданию кинематографического стиля и настроения поздней советской эпохи.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

Это было настроение печали и безысходной грусти, это был стиль поэтической элегии, это было любование красотой природы и культуры, которое примиряло с нелепостью и бездарностью жизни за железным занавесом, в обществе двойной морали. Это был плач интеллигенции, тонко чувствовавшей эстетику прекрасного, тосковавшей по мифологическому прошлому, задыхавшейся в застойном воздухе настоящего времени.

И вот, кажется, всех москвичей — и того же Соловьева, и Кончаловского с братом — опередил, показав высший художественный результат, пришлый Балаян. Размявший свои творческие мышцы на экранизациях Чехова («Каштанка») и Тургенева («Бирюк»), он создал «Полеты» — лебединую кинопесню эпохи застоя — и образ ее ключевого героя.

Курьезно, что сначала Балаян видел в главной роли Михалкова! Но судьба развернула его в сторону Янковского.

В результате появился фильм-манифест внутренней эмиграции и тихого диссидентства, за что отечественная интеллигенция считает себя Балаяну навек обязанной.

Я в том числе и до сих пор горжусь рецензией в «Литературной газете», напечатанной тогда, когда картина еще не стала классикой и вызывала нарекания недовольного официоза.

Балаян снял потом еще несколько хороших фильмов, но «Полеты» затмили все. Не только отменным уровнем режиссуры, но настоящим открытием, которым стал лузер-интеллигент Сергей Макаров в блистательном исполнении Олега Янковского. Он — дальний, но явный родственник Онегина и Печорина, «лишних людей», воспетых русской литературой. Это — с одной стороны. С другой — его асоциальность, невстроенность в систему, его тихое диссидентство делают Макарова «беспечным ездоком» позднего советского кино, аналогом персонажей Джека Николсона на другой стороне земного шара. Это персонаж-знак, он сигнализировал разочарование и упадок, приближающийся закат советской цивилизации.

Выйти из полноэкранного режима

Развернуть на весь экран

«Полеты во сне и наяву» появились в 1982-м — чуть раньше «Ностальгии» Андрея Тарковского, в ней тоже солировал Олег Янковский. Сыгранный им герой, Андрей Горчаков, тоже был «лишним человеком», но его отчуждение связано с потерей родины, которая все больше влекла русского писателя, выехавшего в Италию, и все больше отдалялась от него.

Конечно, между двумя этими фильмами и двумя этими образами — дистанция огромного размера. Макаров живет профанной жизнью и лишь в снах, в воображении способен летать в иные миры (в первоначальной версии сценария он даже обладал некоторыми парапсихологическими талантами). Горчаков — человек и тонкий знаток культуры; он переживает не только кризис идентичности, но бессилие искусства изменить и спасти гибнущий мир.

Тем не менее оба героя, дойдя до зрелого мужского возраста, чувствуют, что дальнейший путь для них обрублен. Горчаков умирает в итальянском бассейне с горящей свечой в руке, Макаров застывает, зарывшись в стог сена и свернувшись в позе эмбриона. Один хочет смерти, другой — вернуться во чрево матери и не рождаться.

При всем различии, фильмы Тарковского и Балаяна в их совокупности стали кинематографической кодой своей эпохи.

Названия обоих оказались знаковыми для характеристики «героев безгеройного времени» (так назвала свою книгу, хоть и написанную на материале западной культуры, критик Майя Туровская). Времени, уже беременного перестройкой и распадом империи, глобальными переменами в мировом масштабе.

Большинство фильмов Балаяна, включая «Полеты», сняты на киностудии имени Довженко. И основную часть жизни он прожил в Киеве. Но определить его «режиссерскую национальность», как и в случае с Сергеем Параджановым и Кирой Муратовой, непросто. Прежде всего потому, что он как художник сформировался в советскую эпоху и живописал ее закат. Когда ему исполнилось 70, в юбилейном интервью Роман сам сказал о себе наиболее точно: «Я — советско-украинский режиссер армянского происхождения».

И добавил: «Лично я, как кинематографист, вместе с распадом СССР потерял масштаб — в культурологическом смысле». Потому что темой его лучших работ стали меланхолия и тоска времен его молодости. Время изменилось — и на смену этим пришли совсем другие эмоции и настроения, гораздо более резкие, грубые, часто вульгарные. Но Балаяну как художнику они оказались чужды.

Андрей Плахов