После юбилейной акции "Чемодан" ИРИНА Ъ-КУЛИК расспросила основателя и лидера "Коллективных действий" АНДРЕЯ МОНАСТЫРСКОГО о пути, пройденном группой за тридцать лет.
— Какова правильная реакция на ваши акции?
— На первой нашей акции, которой сегодня исполняется 30 лет, присутствовал некий художник Недбайло. И у него все происходящее вызвало страшное возмущение — он стал ругаться, кричать, что его обманули, привели на какую-то глупость. Это была очень интересная реакция. Но вообще-то ни одна наша акция не рассчитана на возмущение. Хотя неправильных реакций или непонимания быть не может — что бы человек ни испытал, все это будет правомочным опытом.
— За тридцать лет своего существования творчество "КД" претерпело какую-то эволюцию?
— Трудно сказать. Принцип перформанса всегда один и тот же. Происходит некое событие, потом люди уходят, а предметы, вокруг которых эти события выстраивались, оставляются как инсталляция. Мы называем это "пустым действием" — как магнитофон в сегодняшней акции, который продолжал звучать после нашего ухода. Пустое действие — это то, что происходит без зрителей. Условие акции в том, чтобы инсталляцию никто не забирал. Хотя несколько раз один из участников "КД", Николай Панитков, на следующий день возвращался к месту акции, чтобы забрать предметы для своей коллекции. Но это бывает крайне редко. То, чем занимаются "КД", лежит на более глубоком уровне, чем какие-то эстетические изменения. Это канонические вещи. Причем канон, скорее всего, начал складываться еще до акций, он возник из моих акционных объектов 1975 года, рассчитанных на некое взаимодействие со зрителем.
— Но объект предполагает хоть незнакомого, но не случайного зрителя, а акция — либо соучастника, либо анонимного зрителя, который не знает, что видит произведение искусства.
— Вначале так оно и было, и интереснее всего для нас, наверное, был именно анонимный зритель. Но сейчас, с точки зрения эстетики здравого смысла нам интереснее наш круг зрителей. Расширение границ искусства было очень актуально в семидесятые, но совершенно неактуально сегодня. Сам дискурс искусства перестал быть актуальным. Сейчас важен социальный, политический, научный дискурс, причем все в отрицательном смысле. Но для "КД" очень важно понятие "анонимного зрителя" — того случайного прохожего, который может обнаружить оставленную нами в лесу инсталляцию — например, лозунги, которые мы вешали в 70-е годы, или чемодан с магнитофоном, который мы оставили в Лосином Острове сегодня.
— "КД" были одним из столпов московского концептуализма, причем не только как художественного течения, но и как философской школы. Чем являются "КД" сегодня, когда концептуализм как некая единая система ушел в историю?
— Я полагаю, что, кроме Вадима Захарова и Юрия Лейдермана — что касается Ильи Кабакова, я не знаю, что он сейчас делает,— мы и вправду единственное, что осталось от московского концептуализма и еще как-то пульсирует от акции к акции.
— Эти пульсации по-прежнему могут образовывать вокруг себя некое поле?
— Вообще-то "КД" в том виде, в каком они существуют сейчас, единственные не только в России, но и в мире. В семидесятые, когда мы начинали, все же было ощущение некоего контекста — на Западе были Крис Берден, Вито Акончи, Лори Андерсон, в Москве были "Мухоморы", Анатолий Жигалов с Натальей Абалаковой. А потом это все исчезло — уже и на международной сцене никто ничего подобного не делает. Но какими-то странными путями, которые пока еще трудно представить, наши акции все же продолжают воздействовать. Многое из актуального искусства отчасти связано с "КД" — например, "нонспектакулярность", которой занимался Анатолий Осмоловский. Я знаю, что некоторые молодые участники наших нынешних акций недавно стали устраивать собственные перформансы вполне в духе нашей традиции.