Искусство скульптурного иероглифа
80-летие Вадима Сидура
дата
Исполнилось 80 лет со дня рождения Вадима Сидура. В музее скульптора прошли торжества по поводу юбилея, представлен новый альбом, посвященный его творчеству. Рассказывает ГРИГОРИЙ Ъ-РЕВЗИН.
Вадим Сидур родился в 1924 году. Он принадлежит к поколению советских художников, которым сильно не повезло. В 60-80-е они, художники-нонконформисты, в изустной традиции были признаны гениями. Имена их произносились с придыханием, и всем было понятно, что, кабы не советская власть, они встали бы в ряд с величайшими художниками всех времен и народов. Однако же изустная традиция — такая вещь, что когда уходят эмоции, то остается очень мало, скажем просто, констатация: такой-то — великий художник. А когда в 90-е про это поколение стало можно писать, то все так изменилось, что ничего хорошего про них уже никто не написал. Существует целая когорта мастеров с громкими именами, про которых можно прочитать исключительно то, насколько они вторичны, поверхностны и пошловаты, а также много сомнительных подробностей из личной жизни.
Вадим Сидур полностью вписывался бы в эту когорту, он имел бы ту же прессу, что Михаил Шемякин или Эрнст Неизвестный, если бы не умер раньше, в 1986-м, когда советская интеллигенция праздновала медовый месяц с Михаилом Горбачевым. На волне этого процесса он был объявлен национальным достоянием, и его мастерская в Новогиреево превратилась в 1987 году в его музей, а потом о нем забыли. Теперь вспомнили к юбилею.
Но относительно оценки его творчества ситуация за 18 лет, прошедших после его смерти, яснее не стала. Критерии изменились, требуются невероятные усилия для того, чтобы хотя бы приблизится к пониманию смысла этого творчества. Вадима Сидура в 70-80-е годы все называли советским Генри Муром, и правильно. Иногда, когда глядишь на его работы, возникает ощущение, что он, прежде чем решить какую-либо задачу, пытался довольно подробно представить себе, как бы это сделал Генри Мур, и уже потом начинал рисовать или лепить. Но смысл этого сходства полностью поменялся. Тогда, в 70-е, само желание быть похожим на гения английской скульптуры ХХ века казалось невероятно дерзостным, ошарашивающе смелым, поистине величественным. Сегодня "советский Генри Мур" звучит как "турецкий Armani", неприятная тема вторичности встает во весь рост и заслоняет собой все остальное. Вторичное по определению не может быть ни глубоким, ни оригинальным. То, что было достоинством, перестало быть таковым.
Но разглядывая сегодня вещи Вадима Сидура, вдруг видишь в них пласт, который, пожалуй, если и присутствует у Мура, то все-таки не так.
Сидур, как и Мур, стремится свести любую пластику к минимуму, к некоей архаической, едва ли не неолитической фигуре. Но у Вадима Сидура есть один дополнительный смысл. Он создает из скульптуры иероглиф. В линиях этого иероглифа еще угадывается некий изобразительный оттенок, но не больше, чем в китайском иероглифе, означающем дом, где при желании можно увидеть линию крыши, а можно и не увидеть. Образы "Взывающего", "Погибшего от бомб", "Погибшего, оставшегося без погребения" и т. д.— это почти буквы, и этой буквой можно обозначить любого, кто взывает, гибнет от бомбы и остается без могилы. А поставленные в ряд, эти скульптуры образуют рассказ о жизни этого несчастного, который кричал, пока его не накрыло бомбой так, что и тела не осталось,— как образовали бы такой же ряд поставленные один за другим три иероглифа.
Даже сама пластика Вадима Сидура скорее не скульптурного, а каллиграфического происхождения. Это скульптор, который ценил не объем, но линию, не вес, но фактуру, не пространство, но плоскость. Красота его вещей не вполне скульптурна, а скорее каллиграфична. Только это очень специальная каллиграфия — искусство не написания известных букв, но их изобретения. Вдумайтесь: это ведь довольно трудно — изобрести букву на основе фигуры взывающего. Это специальная задача, и я бы сказал, она крайне характерна именно для той потерянной культуры, из которой он появился.
А именно из советских 60-70-х годов с их увлечением знаками, символами, семиотикой и т. д. Вадим Сидур не столько современник Мура, сколько Юрия Лотмана и Вячеслава Иванова, "Трудов по знаковым системам". В принципе открытие знаковой природы культуры — постмодернистский пафос, но в русском контексте здесь не было постмодернистского оттенка игры. Знак воспринимался как ключ к истине, в нем искали каких-то глубин, сама возможность по-разному его толковать оказывалась странным синонимом свободы.
Эта культура потеряна, и понять ее трудно. Все-таки естественным кажется, что ценность знака прежде всего в том, что он значит, а не в том, как он выглядит. В смысле значения знаки Вадима Сидура не отличались особой глубиной, и здесь его творчество практически синонимично творчеству Эрнста Неизвестного, разве что менее пафосно и от того менее сомнительно. Но вот тщательнейший анализ пластики знака — это именно сидуровская тема. У буквы "с" нет смысла, хотя, возможно, он был, и кто-то видит в ней скорбно согбенную спину. Так вот Сидур как бы ухватывает момент перехода смысла в бессмысленную букву, когда в ней еще можно увидеть экзистенциальное содержание, но оно вот-вот исчезнет в прагматике алфавита.
Наверное, вся эта связь с семиотикой не может заслонить собой вторичности Сидура. Но можно сравнивать его не с Генри Муром, а с его русскими современниками. Кто лучше-то? Господа Неизвестный и Шемякин? Господин Бурганов? Господин Церетели? На фоне сегодняшней русской пластики Сидур поразительно выигрывает. Смотришь на его вещи и поражаешься — вот еще 20 лет назад был возможен пластический поиск с исключительно художественными задачами, которые выражали свое время вне всякой коммерческой перспективы.