Когда мама Люды Фомичевой спросила профессора-трансплантолога Сергея Готье, можно ли избежать операции, профессор ответил, что девочка смертельно больна и родители не должны хотеть избежать операции. Должны готовиться к операции, мечтать об операции и искать чертову прорву денег, которая нужна для операции. Люда не слышала этих слов. И не надо, чтобы она читала эту статью.
Инна, мать двенадцатилетней Люды Фомичевой, говорит, что последний раз испытывала счастье в родильном зале. Все женщины испытывают счастье, разрешившись от бремени. Очень много эндорфинов в крови. Инна лежала и испытывала счастье несколько минут, пока ее новорожденную девочку Люду не завернули в больничные пеленки и не унесли куда-то. На этом счастье кончилось, и его нету с тех пор уже двенадцать лет.
Отец девочки пришел в роддом забирать жену и ребенка с цветами и с видеокамерой. Но Инна вышла к нему одна, а девочку, завернутую в роддомовское одеяло, пронесли мимо и на скорой отвезли в детскую больницу. Инну пустили к дочери только на следующий день и только на пятнадцать минут покормить. Строгая доктор отчитывала ее, что соображать же надо, что ребенок при смерти, и понимать же надо, что нечего тут ходить лишний раз и носить бог знает какую инфекцию в палату к умирающему ребенку. А Инна думала, что если только ей отдадут девочку и если только она отвезет девочку домой, дальше все будет хорошо. Все женщины так думают, это инстинкт. Еще через три дня Инне запретили девочку даже кормить и брать на руки. Пускали только посмотреть ненадолго, как девочка лежит, похожая на желтую тряпочку, и как в рот ей вставлена прозрачная трубка, и по трубке течет молочная смесь. На десятый день Люда совсем стала похожа на скелет младенца и должна была умереть, но почему-то не умерла. А еще через месяц ее выписали. Инна стояла в коридоре и благодарила строгую докторшу за то, что та вытащила ее девочку с того света. Строгая докторша плакала, то есть пыталась делать вид, будто не плачет, но слезы текли. Она сказала:
— Я не знаю, девочка, что лучше. Может быть, лучше было бы, если б она умерла. Вам обеим.
Инне говорили, что Люда не доживет до года, потом говорили, что не доживет до трех, потом говорили, что не доживет до пяти. Ей двенадцать. У нее синдром Алажиля, генетическая болезнь, при которой забиваются желчные протоки печени и сосуды забиваются холестериновыми бляшками. Девочка очень медленно растет, но очень быстро развивается умственно и рано начинает понимать всякие взрослые вещи. Потом начинается интоксикация, и ребенок чувствует усталость, едва встав утром с постели. Портятся память и зрение. Постоянный зуд в руках и ногах, такой, что девочка чешется о мебель, стачивая кожей углы. А всю ночь, пока девочка спит, ее тихонько чешет бабушка, чтобы не просыпалась от зуда. Потом цирроз, горловое кровотечение и смерть.
Мы сидим с Людой на ковре, и она говорит:
— Я очень люблю гулять, если кто-нибудь соглашается со мной погулять, но редко кто соглашается, потому что я очень маленькая.— Она и правда очень маленькая, и у нее невероятное сочетание очень взрослых глаз и совсем детского лица. Она говорит: — Я мечтаю поехать в лагерь, только я почти не умею спать одна. Чтобы доказать маме, что я умею, я спала одну ночь на диване, и мама меня отпустила на сборы на четыре дня. Там нас было пятеро девочек в палате, и я спросила девочек, можно ли я буду ночью чесаться, и они мне разрешили, только чтоб потихоньку. Но там трудно чесаться потихоньку, потому что углы еще не сточились на спинке кровати и получается громко.
Мы сидим с Людой на ковре, и она рассказывает мне, что хотела бы стать адвокатом, и как уже однажды в школе она защищала девочку, которую бездоказательно обвинили в воровстве:
— Как они могли обозвать ее воровкой? Они же должны были доказать это! Они же не доказали!
— Ты знаешь, как называется этот принцип, когда человек считается невиновным, пока его вина не доказана?
— Не знаю. Как?
— Презумпция невиновности.
— Презумпция невиновности. Я запомню.
Она вряд ли запомнит. Интоксикация, ухудшение памяти, усталость. Ей нужно делать пересадку печени в Бельгии, потому что в России таких операций не делают. Инна говорит, что в Бельгии, в Брюсселе, очень хорошая клиника, и там всего один процент — Инна не может выговорить, чего там всего один процент — смертельных исходов.
Люда говорит мне, что операции совсем не боится. Боится только одиночества, когда вокруг одни врачи и мамы нет рядом, и еще боится уколов, потому что уколы делать больно. А когда укол делают, просто засыпаешь, и все, просто спишь немножко, просыпаешься, и все хорошо.
Люда показывает мне своих удивительных черепашек, которые встают на задние лапы и едят все на свете: траву, колбасу, рыбу. Если Люде не сделать операцию, черепашки ее переживут.
ВАЛЕРИЙ Ъ-ПАНЮШКИН