некролог
В Лондоне на 96-м году жизни скончалась Суламифь Мессерер, старейшина знаменитой династии Мессереров--Плисецких. Народная артистка России всю свою долгую жизнь прожила независимо и своевольно, но, несмотря на это, удостоилась и Сталинской премии, и дворянского титула.
Жизненный путь балерины похож на ураган — как и ее манера танца. Суламифь Мессерер, в отличие от других балетных гранд-дам не имевшая правительственных мужей и покровителей, позволяла себе жить свободно и по совести. И, вопреки неписаным законам, ничего ей за это не было.
В балет она пришла по стопам брата Асафа в военно-коммунистическом 1920-м. В нетопленной школе ее попросили снять шубу и "показать ножки". Ножки понравились — и дочь многодетного зубного врача попала в класс к некоронованному правителю Большого — Василию Тихомирову. Кроме ножек у девочки обнаружился почти мужской прыжок, залихватское вращение, недетская выносливость и шквальный темперамент. Немудрено, что в еще не оправившемся после революции театре она быстро заняла положение ведущей солистки (попутно став чемпионкой СССР по плаванию вольным стилем). Вместе с братом Асафом она, первая из советских балерин, заключила самостоятельный контракт на заграничное турне в 1933-м. ("Кто-то подсказал, что есть такой Енукидзе, который ведает искусством, его потом тоже расстреляли,— позвоните ему. А звонить было очень просто: взять телефон и набрать номер. Он говорит: пожалуйста, езжайте. Нам дали заграничные паспорта, мы и поехали".) В Париже они встречались с Матильдой Кшесинской и другими звездами императорского балета. Собрались было отправиться в Америку, но предпочли Москву — там как раз ставили "Пламя Парижа".
В этом любимом балете Иосифа Сталина Суламифь Мессерер станцевала жизнерадостную революционерку Жанну — и так понравилась вождю народов, что он трижды смотрел спектакль с ее участием. ("Он сидел в ложе сбоку, возле самой сцены. Не совсем хорошо его видно было. Но можно было догадаться о его присутствии. Я танцевала перед Сталиным 'Пламя Парижа', и он дал нам всем Сталинскую премию. Мы получали невероятную зарплату. Вот такие перепады. С одной стороны, расстреливал людей, а с другой — показуху делал".)
Про расстрелы балерина знала не понаслышке — расстреляли Михаила Плисецкого, мужа сестры Рахили. Сестру с младенцем отправили в лагерь, а ее старших детей, Майю и Алика, спасла от детского дома орденоносная Суламифь. Своевольную племянницу воспитывать было нелегко, однако именно тетка подготовила с ней "Умирающего лебедя", научив ее пользоваться божественными руками, не желавшими знать академических позиций.
В войну она первой из эвакуированных прим примчалась в Москву — как раз к открытию в октябре 1941-го филиала Большого театра. ("Ставили мы 'Дон Кихот', репетировали три месяца, наконец, спектакль был готов. Вдруг Габович мне говорит: 'Я знаю, что это несправедливо, но в Москву приехала Головкина, и я получил приказание министра культуры Храпченко, чтобы премьеру танцевала она'. Что делать? В кабинете была 'вертушка'. Я набираю номер Землячки Розалии Самойловны, была такая старая коммунистка. Она просит подождать у телефона и через несколько минут говорит: 'Товарищ Мессерер, спокойно танцуйте премьеру. Храпченко отменил приказ'. Я по всем лестницам бежала — слышу музыку моего выхода. В кулисе уже стоит Головкина. Я сказала ей: 'Уходи вон отсюда!' Вышла на сцену и начала танцевать. А Головкина мне ответила: 'Ну и ничего страшного. Я станцую следующий спектакль, но в рецензии будут хвалить меня'".)
Танцевать Суламифь любила, однако фанатичкой не была. Могла по пять часов собирать грибы, забыв о больном колене и грядущем спектакле; гоняла на личном автомобиле как гонщик; плавала как акула и обожала драгоценности. Так что балеринскую карьеру она оставила без особых страданий в 42 года — к тому времени у нее появилась новая страсть: педагогика. Дар к преподаванию Суламифь обнаружила феноменальный: на ее классе растанцовывались самые закомплексованные и бесталанные. Болтовни о методике не приветствовала, учеников продвигала яростно, посягательств на собственную независимость не терпела; так что в начале 60-х, когда и в балетной школе, и в Большом театре только начали устанавливаться авторитарные стили руководства, она без колебаний бросила родные стены и с тех пор работала только там, где хотела и куда ее звали.
В Японии, например. Именно Суламифь Мессерер стояла у истоков японского помешательства на классическом балете, именно она подарила местному балету русскую технику — ту виртуозность вращений и педантичность позиций, которым сейчас могут позавидовать сами русские. Но связь Суламифи с Японией стала судьбоносной не только для японцев: именно там сталинская лауреатка стала невозвращенкой — в 72 года. Сама она придерживалась версии о спонтанности решения. Однако это решение самым невинным образом совпало с гастролями Большого театра в Японии, в которых участвовал ее сын Михаил Мессерер, тоже, разумеется, не вернувшийся в СССР.
Почтенную даму наперебой зазывали преподавать в разные страны. Она остановила выбор на Королевском балете Великобритании и любимой Японии и до самого последнего времени регулярно моталась с края на край света, давая классы и репетируя по пять-шесть часов в день. Оценив возросший уровень национального балета, королева Елизавета возвела ее в рыцарское достоинство, удостоив титула Dame и наградив высшим орденом Великобритании "за заслуги перед искусством танца". В России победительная Суламифь публично появилась четыре года назад на вручении приза "Душа танца": помахивая цветами, 92-летняя роскошная старуха задрала юбку и оторвала боевой канкан. И только тогда стало понятно, что потерял в ее лице русский балет.
ТАТЬЯНА Ъ-КУЗНЕЦОВА