гастроли танец
В Театре Российской армии танцевальная группа немецкого театра "Шаубюне" показала прогремевший по миру спектакль "Тела". По мнению ТАТЬЯНЫ Ъ-КУЗНЕЦОВОЙ, урок хореографа Саши Вальц вышел далеко за пределы анатомии.
"Тела" — первая часть танцтрилогии Саши Вальц о человеческом теле и, по существу, авторский манифест. В 2000 году, когда молодого хореографа позвали соруководителем в один из самых респектабельных немецких театров — "Шаубюне", этим спектаклем она открыла новый сезон, и критики тут же заговорили о развенчании гедонистичного культа тела. "Тела" с триумфом прокатились по миру и доехали наконец до российской столицы. Здесь ими открылись шестимесячные Дни Берлина в Москве. Как мероприятие официальное, не нуждающееся в окупаемости, спектакль был дурно разрекламирован и плохо проанонсирован. Короче, попал не в свой контекст: приглашенная на премьеру публика представляла собой причудливую смесь из муниципальных чиновников, светских персонажей и продвинутой интеллигенции. Причем далеко не все представляли себе, что их ожидает.
Спектакль начался при зажженном свете и по-немецки пунктуально: ровно в семь из маленькой дырки в установленной на черной сцене черной гигантской стены поползли голые конечности. Высунулась рука, силился пролезть локоть, протиснулась нога до паха, завертела червяками-пальцами. Соткались из воздуха двое мужчин, вполне одетые: семафоря негнущимися руками, принялись измерять друг друга, складываться наподобие циркуля, изучать нагло прущие на волю чужие конечности. Сановная публика продолжала невозмутимо рассаживаться. "Сереж, это что, спектакль начался?" — спрашивало влиятельное лицо у своего адъютанта. "Бургомистр Берлина еще не прибыл, без него не начнется",— успокаивал тот. "Говорят, будет что-то сверхъестественное",— успокоилось лицо и уткнулось в газету.
"Сверхъестественного" сановники дождались: в "Телах" гиперреалистка Саша Вальц оказалась щедра на метафоры, изобретательна в мизансценах и неистощима на всевозможные трюки. Действо, разбитое на эпизоды, всесторонне исследует тела: как движущиеся предметы, как рабочие инструменты, как объекты художника, как единственно неоспоримую собственность человека. Пиетета к "венцу творения" хореограф отнюдь не испытывает, скорее интерес естествоиспытателя. Можно ли таскать человека за его собственную шкуру, как кошку,— можно. Можно ли заставить упасть плашмя, как бревно,— запросто. Можно также оценить человеческие органы (аукцион проводят две голые женщины, рисуя друг у друга на теле почки, легкие и прочее и приклеивая к ним ценники).
Тела можно измерить, выдавить из них воду и внутренности, расплющить с хрустом яички, переставить ноги коленями назад, изобразить позвоночные диски с помощью фарфоровых блюдец и с наслаждением сломать этот хрупкий хребет. Все эти трюки, иногда противные в своей натуралистичности, но по-цирковому бесхитростные, позволяют стереть с темы "Тело" глянец академического класса — хоть живописного, хоть анатомического. И вернуться в детство с его жестоким любопытством к тому, как "все это" устроено.
Выросшие дети тоже любят экспериментировать со своими телами: кто-то заставляет свое тело ходить по ребру высоченной стены и спускаться на лыжах по отвесному склону. Кто-то, заполнив прозрачный ящик сигаретным дымом, сует туда голову, пробуя подышать. Кто-то, завороженный мускулатурой кукольного буйвола, хочет стать таким же и, распотрошив игрушку, украшает свое тело искусственными мышцами. Эти опасные и бессмысленные опыты хореограф прерывает радикально: исполинская стена внезапно грохается на сцену, едва не придавив увлекшихся обладателей тел (руководящее лицо в кресле одобрительно крякнуло: "Молодцы, хорошо рассчитали!").
После катаклизма телесная жизнь обретает некую осмысленность, можно сказать, душевность — разнополые тела начинают искать себе пары. В серии интимных разнообразных дуэтов режиссер Вальц дает волю Вальц-хореографу. Тела, обволакивающие друг друга винтообразными позами и поддержками; тела, на расстоянии чувствующие обоюдную нерасторжимость; тела сентиментальные, интеллектуальные, романтические — Саша Вальц, не сковывая себя рамками существующих техник, умудряется обрисовать главные типы человеческих взаимоотношений.
И бесчеловечных тоже. Весь спектакль пронизывает лейтмотив "тело как строительный материал". Обезличенные, люди могут быть красками художника (незабываема мизансцена, в которой девять обнаженных фигур в плоской застекленной витрине составляют удивительной красоты и пронзительности фрески, заставляющие вспомнить одновременно "Страшный суд" и печи Освенцима). Но тела могут стать и непробиваемой стеной, и пирамидой, и штабелем дров, и живым орнаментом; лишенные воли и сознания, они позволяют делать с собой что угодно. Недаром Саша Вальц так настойчиво повторяет эпизод, в котором персонажи рассказывают о своем теле, постоянно путая местонахождение его частей — рот с задницей, спину с животом: отживший свое строительный мусор тел все равно выбросят на свалку.
На столь безутешно утилитарной трактовке хореограф, однако, не настаивает. Намекая, что есть материи и поважнее плотской бренности, она устраивает камерный апокалипсис: выпускает на сцену полуобнаженную женщину с привязанными к двум палкам волосами длиной в три метра. Подсвеченные лучи ее кос со свистом рассекают воздух, сопровождая завораживающий танец этой валькирии, не имеющий ничего общего с телесностью.
Впрочем, ни метафизика, ни мифология не поколебали благодушия московской публики: растекаясь по гардеробам, зрители все крутили головами, удивляясь обилию наготы на сцене. Сверхъестественно, ей-богу.