концерт классика
В Большом зале консерватории прошел второй концерт цикла "Бетховен и... Бетховен", который проводит Владимир Федосеев вместе со своим БСО имени Чайковского. Восьмую и Седьмую симфонии великого композитора слушал СЕРГЕЙ Ъ-ХОДНЕВ.
Полный набор симфоний и инструментальных концертов Бетховена разбросан по календарю (весь цикл должен уложиться в год с небольшим) в соответствии с довольно причудливым графиком. На открытии цикла, которое прошло 25 декабря ушедшего года, со всей возможной по такому случаю торжественностью исполняли общеизвестный венец бетховенского симфонизма — Девятую симфонию. На первом концерте уже нового года обратный отсчет продолжился. Дальше арифметическая логика порядковых номеров кончится, и произведения пойдут в нетривиальном порядке, который задуман маэстро Федосеевым. Экстраординарность, она ведь не только в самом замысле, она и во всех деталях. Скажем, все программки к концертам цикла снабжены на западный манер более или менее обстоятельными статьями об исполняемых произведениях, причем написанными специально по этому случаю. Кое-какие пояснения звучат и со сцены. Так, перед Восьмой симфонией дама-объявительница, вместо того чтобы ограничиться скупым "в четырех частях", несколько неожиданно разразилась комментарием, где было и про 1811-1812 годы ("тревожное время в жизни Европы"), и про "сложную простоту" бетховенской музыки.
Владимир Федосеев неоднократно говорил, что отказывается считать Бетховена насильственно прописанным в узких датах жизни "венским классиком", которого и исполнять надо с настроением архивариуса, разглядывая партитуру в лупу аутентичного исполнительства. По поверхностной логике, из этого отказа возникает другой образ Бетховена: титан Прометей, глыба и матерый человечище, гений на все времена, крестный отец современной музыки — и так далее. Однако же в федосеевской трактовке Восьмой симфонии, как ни странно, было генетическое родство с наследием конца XVIII века, какая-то всамделишная, а не искусственная историчность: энергичные темпы, ловко отточенная фразировка, чуть ли не россиниевское сопряжение помпезных tours de force и изумительной грациозности. При том что в поте лица трудившийся оркестр, хотя и с усилиями и не без недоразумений (неряшливо-размытое начало первой части, легкие спотыкания в третьей), все-таки добивался эффекта свежести и незаигранности, сползти в сплошную работу на эффект ему не давала умная дирижерская воля.
Седьмая симфония, прозвучавшая во втором отделении, была предварена торжественным сообщением: "На титульном листе партитуры симфонии стоит авторское посвящение... (Эффектная пауза.) 'Российской императрице Елизавете Алексеевне, супруге Аександра I Победителя!'" Зал оживился — еще бы. В последнем слове прозвучало столько победного металла, что если бы Владимир Федосеев, вместо того чтобы дирижировать симфонией, просто раскланялся — овации были бы точно обеспечены. Надо же, великий и всемирный Бетховен — и вдруг посвящение русской царице! (На самом деле, как известно, немецкой принцессе.) Да еще Александр Победитель! Знай наших. А между тем по печальной иронии само исполнение симфонии не так располагало к восторгам — если в Восьмой оркестр старательно примеривал на себя европейскую корректность, то в Седьмой ударился в размашистую русскую неряшливость, чему немало способствовала и медная группа (которая в Восьмой не задействована). Впрочем, расползающееся звучание оркестра собралось в тугой комок уже в знаменитом алегретто (в свое время прочно засевшем в традиционном музыкальном сопровождении генсековских похорон). Это почувствовал, кажется, весь зал: нечасто в БЗК ощущаешь настолько напряженное внимание аудитории.
Хотя в итоге получившуюся интерпретацию двух симфоний вряд ли назовешь абсолютным идеалом, БСО ни в коем случае нельзя упрекнуть в желании абы как подать публике банальную дежурность в "экстраординарной" обертке. Сколько ни вслушивайся, не было слышно самых капитальных неприятностей — ни бездумного, машинального наяривания, ни назойливого многословия. То есть слушателю ни на минуту не удалось потерять ощущения, что со сцены льется не заскорузлый шедевр, а актуальная, даже резко актуальная, несмотря на все свое классическое обаяние, музыка. За это БСО нелишне было отблагодарить так, как его благодарили, хотя во время оваций внимание партера отвлек маленький конфуз. Маленькая девочка довольно отчетливо скандировала пронзительным детским голоском в такт хлопкам: "Баян-Караян! Баян-Караян!" Это была диверсия — обидное и прочно забытое прозвище маэстро ребенку явно нашептали взрослые, приобщив к своим предрассудкам, сейчас уже непонятным.