премьера театр
На сцене филиала Театра Пушкина сыграли премьеру спектакля "Вий". Худрук театра Роман Козак не ошибся, предоставив молодому, но уже успешному режиссеру Нине Чусовой экспериментальную площадку. По мнению МАРИНЫ Ъ-ШИМАДИНОЙ, новый спектакль похож не столько на законченный продукт, сколько на жанровые пробы.
Спектакли Нины Чусовой — это всегда праздник. Будь-то скучный Ибсен или шутник Бернард Шоу, ирландец Джон Миллингтон Синг или наш родной Николай Васильевич Гоголь, в обработке Нины Чусовой все они как на подбор выходят бравыми молодцами и кудесниками, то и дело достающими из-под полы какой-нибудь забавный кунштюк на потеху публике. Идя на спектакль, в афише которого значится фамилия ученицы Леонида Хейфеца ("Гедда Габлер" в "Сатириконе", "Шинель" и "Герой" в РАМТе, "Мамапапасынсобака" в "Современнике"), заранее потираешь руки в предвкушении аппетитного и мастерски закрученного шоу и настраиваешься просмеяться два часа.
Но вот Нина Чусова заявляет, что ей надоело смешить, сколько можно, в конце концов, и выпускает в филиале Пушкинского театра "Вия" — "мистический фарс по произведениям Н. В. Гоголя". Судя по этому определению, рецепт нового спектакля остался прежним — фарсовое, даже цирковое пересмеивание и переигрывание хрестоматийных как реалистических, так и фантастических ситуаций. И первые минут сорок постановка действительно звучит именно в этом ключе.
Колоритные казаки, развалившись на лохматом сером ковре, играют в лото и смачно бьют на себе надоедливых мух. Полное ощущение жаркого и душного ленивого украинского полдня, когда и голову тяжело поднять, и язык с трудом ворочается. Но вот из щели в дощатом заборе, которым по периметру окружена вся сцена, извиваясь, вперед пятой точкой, вылезает не мужчина, не мальчик, не казак, а черт знает что такое: субтильное существо в какой-то поношенной одежонке и путающемся в ногах длинном драном шарфике — философ Хома Брут и ходячий талисман Нины Чусовой Павел Деревянко. Именно ему выпало читать три ночи в церкви за упокой души умершей Панночки. Впрочем, церкви никакой нет. Просто в заборе откидывается ряд досок, а на них в холодном сиянии лежит Панночка, совсем не страшная — не инфернальная роковая красавица, как в фильме Птушко, и не стучащий зубами позеленевший труп, как у Гоголя. Виктория Исакова — веселая и лукавая ведьмочка, с корявой пластикой подростка, растопыренными пальцами ног и прелестной выразительной мимикой. Немудрено, что Брут-Деревянко не очень-то ее пугается и соглашается даже "поиграть" с гостьей с того света. Их первая ночь вообще похожа на детскую игру в панночку, когда все страхи понарошку. Да и Деревянко ведет свою партию, как хорохорящийся и бравирующий своей храбростью подросток: "Что мне мертвяки, ща я такие молитвы прочитаю, что вы все у меня ляжете!" В следующей, "дневной части" смехопредставление продолжается: казаки разыгрывают перед Хомой театральную сценку на тему "Как погиб казак Миколка" и пытаются напугать его, прикидываясь нечистью во главе с "вием" — уморительным коротышкой в заячьей шапке-ушанке и тулупе наизнанку.
На этом святочная по духу, потешная, "изнаночная", фарсовая стихия игры в спектакле неожиданно заканчивается. Вторая ночь Хомы Брута оказывается по-настоящему страшной. Опутанный колдовскими чарами Панночки, он клянется ей в любви, обнимает, целует "рученьки и ноженьки" и после падает без чувств, сраженный в любовном поединке. Освещенные потусторонним фиолетовым светом, они исполняют какой-то гипнотический танец и медленно, очень медленно уходят в отворившиеся ворота, вероятно, ада. Там, в темноте, свисают живописные клочья паутины, в которые Хому и Панночку начинают заворачивать потусторонние двойники уже знакомых нам казаков. Ради одной этой, вызывающей мурашки по спине сцены, ей-богу, стоит посмотреть весь спектакль. После экскурсии на тот свет Хому еле откачивают. Все происходит как в замедленной съемке, беззвучно открываются рты истошно кричащих что-то казаков, и лишь когда Хому окунают в бочку с водой, движения людей приобретают нормальную скорость, а сцена наполняется ужасным гвалтом спасителей.
Нине Чусовой еще пять баллов. Переняв киношные приемы саспенса, она вполне могла бы поставить настоящий ужастик. Но, видимо, лавры театрального Хичкока режиссера не прельстили. В третью, самую страшную ночь, когда в церкви должна появиться всякая нечисть и сам Вий, режиссер обманула приготовившихся бояться зрителей. Вероятно, заключительную часть спектакля она решила поставить в духе позднего, религиозного Гоголя. Но разговоры Хомы и Панночки о дьявольском и божественном впечатлили публику куда меньше, чем их предыдущие театральные экзерсисы. И когда Хома-Деревянко просто пошел и самостоятельно лег на смертное ложе вместо Панночки без помощи нечистой силы, зал в замешательстве не решался хлопать, не понимая, это конец или как.
Духовная проза Гоголя — это все-таки не "Миргород", и даже не "Петербургские повести". И, наверное, чтобы найти ей театральный эквивалент, нужен больший жизненный опыт и другой режиссерский темперамент, нежели у Нины Чусовой. А так, спектакль, оставшийся без внятного финала, завис между фарсом и триллером. И выходя из театра, довольная публика все же не понимала — хотели ее рассмешить или напугать.