Портрет врача
Фото: Сергей Мостовщиков
Иврит, наивность и оценки
Родилась я на Украине, в Виннице. Папа был инженер, мама была инженер — ну вы знаете эти интеллигентные еврейские семьи. Родители меня никуда не отпускали, говорили: ты у нас единственная дочь, будешь сидеть с нами. Так что я поступила в медицинский институт в Виннице, но параллельно сама учила иврит и даже преподавала его — это было очень смешно. Я его учила в ванной — сегодня учила, а завтра преподавала. Когда открыли границы, мы с моим мужем решили уезжать. Я подумала: в Израиле, где все евреи, все будет хорошо. Такая глупая была, наивная, даже не представляла себе, что меня там никто не ждет. Мы приехали в 1990 году, и мне сказали: про медицину забудь, тут конкурс на медицинский факультет человек 150 на место. Я полгода прорыдала. Работала почтальоном, еще убирала квартиры, мыла подъезды — есть же надо было что-то. Потом решила, что надо сдать психометрию: без психометрического экзамена тут никуда не поступишь. Там три части: математика, логика и английский. Записалась в медсестринскую школу. Когда получила оценку, поняла, что она входит в 5% лучших оценок всего Израиля. Отучилась и сдала экзамен еще раз. И поступила в Еврейский университет — самое престижное, что есть в Израиле. Начала учиться и пошла работать в Университетскую клинику Хадасса. На пятом курсе я стала по оценкам первой в классе, где было сто с лишним человек, а на шестом курсе получила приз ректора Еврейского университета. И когда я шла его получать на сцену, весь зал шептал: смотрите, русская, Степенски, Степенски…
Строительство, разрушение и генетика
Я решила пойти в педиатрию и заняться детской гематоонкологией, пересадками костного мозга. В 2008 году поехала в Миннесоту — место, где за 40 лет до этого была сделана первая пересадка. Была там недолго, но основу пересадок поняла. Вернулась и начала ими заниматься. Оказалось, что у нас в Израиле ситуация в некотором роде уникальная. В плане лейкозов мы, конечно, не можем сделать ничего больше или лучше, чем в Америке, тут все одно и то же. Но у нас очень много генетических заболеваний: в Палестинской автономии высок уровень родственных браков. У меня появилось много пациентов с генетическими заболеваниями, которых я могла спасти.
В это же время я начала заниматься остеопетрозом. С помощью Русфонда к нам приезжают лечиться и дети из России. Что происходит при этой болезни? Это очень просто. У нас в костях есть два вида клеток — остеобласт и остеокласт. Остеобласт строит кость, остеокласт ест кость, разрушает ее. И этот процесс происходит у нас в костях постоянно. Все строится и разрушается. Почему надо разрушать? Потому что кость должна проходить так называемое ремоделирование. Чтобы у нее была форма, чтобы были отверстия для нервов и полости для кроветворения. Так вот, при остеопетрозе остеокласты не функционируют. Кость строится, а ничего ее не разрушает. Закрываются ниши костного мозга, кроветворение начинает происходить в печенке, в селезенке. Закрываются отверстия в черепе — там, где проходит оптический нерв, слуховой нерв. Дети слепнут, глохнут.
Результаты пересадки костного мозга при остеопетрозе раньше были очень плохими: все ниши в костях забиты, костному мозгу некуда войти. Но мы разработали новый протокол. Раньше врачи перед пересадкой делали сильное кондиционирование, разрушающее костный мозг,— этого не нужно. Нужно просто подавить иммунную систему, а потом проявить много терпения. Обычно эти дети очень больны, с кучей побочных проблем. Пока у них в организме все заработает нормально, врач может наделать много ошибок: влезть куда не нужно, провести операции, от которых будет только вред. То есть тут главное — разбираться не в том, что делать, а понимать, чего делать не надо. Так что я детей тут держу по полгода, не отпускаю, пока все не восстановится. Но зато у нас отличные результаты.
Жизнь, смерть и послание
Я не думаю, что решаю вопросы жизни и смерти. Врач лишь посланник и должен отдать максимум. В этом плане пересадки просто идеальны, потому что все так плохо, что хуже некуда. Мне часто говорят: он у тебя умрет при пересадке. Да, но без пересадки-то он умрет 100%. А с пересадкой, может быть, 90%, а может — и нет. Пересадка — русская рулетка: если выиграл, выиграл крупно. Проиграл — проиграл тоже крупно. Знаете, мне тяжело думать о смерти. Я до сих пор плачу. Когда больные умирают, я плачу. Но. У нас принято и другое. Все, кто выздоровел, приезжают ко мне хотя бы раз в год. Не только потому, что надо сделать анализы. Но и потому, что надо поговорить, дать надежду другим людям. Чтобы другие имели терпение и знали, что есть не только смерть, но и жизнь. И жизнь — это хорошо.
весь сюжет
rusfond.ru/doctor