Дикарь развалившейся империи
Зураб Церетели сам водил журналистов по своей выставке, но, вопреки ожиданиям,
В музее Академии художеств (Пречистенка, 19) открылась выставка Зураба Церетели. Президент Академии художеств показал больше тысячи своих работ, заполнив ими все залы вновь созданного им музея. На экскурсии побывал ГРИГОРИЙ Ъ-РЕВЗИН.
Зураб Церетели сам водил журналистов по своей выставке, но, вопреки ожиданиям, это было не так интересно, как бы должно быть. Он был не похоже на себя несловоохотлив, надел звезду Героя труда и, хотя оттенил ее темно-красным, цвета густой крови носовым платком, все равно выглядел очень официально. В пояснениях он был прост, как правда, а может быть, еще сильней. Он входил в зал, где висели его натюрморты с цветами, и говорил: "Вот цветы". Или, скажем, подводил толпу журналистов к большому макету детского парка в Мневниках и говорил: "Вот макет. Парк. Для детей". И все.
Остальное, так сказать, говорили произведения. Это были очень противоречивые высказывания. Два произведения просто ошарашивали. Оба скульптурные.
Первое — скульптурный автопортрет Зураба Константиновича. Он в ряду других портретов — Вознесенского, Ахмадулиной, Башмета, Данелии и других видных представителей творческой интеллигенции. Они тоже хороши. Например, у Ахмадулиной голова с закрытыми очами висит внутри шеи на проволочке, как у покупной кошки для автомобилей, и покачивается. Знаете, "всю ночь кричали петухи и шеями мотали, как будто новые стихи, закрыв глаза, читали". Но рядом с Зурабом все это таки проигрывает. Он изображен с голым торсом, торс мускулистый, атлетический. На торсе сидит довольно натуралистическая голова Зураба Константиновича, она приветливо улыбается. Нижнюю часть себя скульптор нарядил в тряпочку типа банного полотенца, очевидно намекая на что-то античное. Фигура эта выступает из фона, на котором, как мелкие тараканчики, разбегаются другие известные скульптурные произведения президента Академии художеств; тут тебе и Поклонная гора, и Петр, и Георгий Победоносец — целая стая тараканчиков.
Второе произведение такое. Во дворе Академии художеств, перекрытом теперь, Зураб Константинович построил большое яйцо. Снаружи оно просто бронзовое, иногда слегка разбитое, под разбитой скорлупой обнаруживается второй слой, где видны какие-то силуэты. Через один отвалившийся кусок в яйцо можно войти. Это довольно большой интерьер — вроде церковного. Все стены состоят из бронзовых рельефов, на которых представлено более пятидесяти различных видов полового акта. И спереди, и сзади, и попарно, и группами по нескольку человек. По структуре — "Камасутра", но по пластике не Индия, где в изображении этих дел есть элемент ритуальной танцевальной слащавости, а скорее Греция, где всем занимаются без ритуального подтекста, непосредственно и всерьез, как тяжелой физической работой. Хотя, с другой стороны, концентрация этих сцен внутри яйца все равно производит довольно ритуальное впечатление. Что-то вроде храма героев сексуального труда.
Некоторые наивные люди раньше думали, что Церетели делает такую плохую скульптуру, потому что он ее делает на заказ. А теперь так не получается, потому что он уже такой богатый, что может делать скульптуру для себя самого, для удовольствия, и делает в соответствии со своим вкусом. Но если у него такой непристойно отвратительный вкус, если он до такой степени не ощущает пошлости того, что делает, то тогда непонятно, как возможно все остальное.
Потому что рядом с этими изделиями выставлены вещи высочайшего художественного качества. Живопись Церетели выставлял несколько лет назад в Малом Манеже, это уже знакомые работы, и я повторю свое тогдашнее впечатление от нее — это живописец с поразительным чувством цвета, ритма, композиции, с поразительной свободой и уверенностью. Если у нас где-то живет парижская школа живописи — то у него. Но в живописи еще есть множество безвкусных провалов, когда Зураба Константиновича вдруг переполняет какой-то пафос и он начинает чего-то рисовать Бальзака, и никакое чувство цвета, страсть и темперамент его не спасают: получается так же ужасно, как когда он лепит Мандельштама. Но тут на выставке еще его шелкография и его библейские эскизы, и это поразительной красоты вещи. И вот непонятно, каким образом человек, с одной стороны, создает библейские эскизы, по непосредственности переживания и свежести производящие впечатление каких-то романских книжных миниатюр, а с другой — эти автопортреты и яйца.
Странная фигура. Когда смотришь на монументальное яйцо, то вспоминается музей мистера Гроссфаллоса из "Города женщин" Феллини, где в стенах, как в колумбарии, выставлены портреты и записаны голоса сотен его любовниц, а когда рассматриваешь автопортрет, то вспоминается Тримальхион из феллиниевского же "Сатирикона". Может быть, ключ в этом? Церетели легко представить себе феллиниевским персонажем. Представьте себе этого Тримальхиона, бывшего раба, чудовищно разбогатевшего, чудовищно обжирающегося, уверенного в собственном величии, и при этом с художественным даром. Он же, несомненно, обладает уникальной мощью, он страшно активен, он любит жизнь сильнее, чем умеют любить уставшие патриции, он любит цвет, фактуру, он, несомненно, чувствует свою власть над ними, как чувствует власть над всем, и при этом его ничто не сдерживает. В него не встроен механизм различения красоты и пошлости, его равно занимает и то и другое. Потому что все равно дикарь, хотя и дикарь развалившейся империи.
Пока была империя, Церетели от чего-то отказывался, чего-то побаивался, и это был единственный известный ему способ различения хорошего и нехорошего. А теперь этот механизм дал сбой. Как он сказал, поясняя замысел яйца, "мы сегодня тут все раскрепостились, и вот я сделал".