Афиши первых вегетарианских ресторанов и фотографии нудистов, этикетки грушевого лосьона и жасминового мыла и свастики на священном молотке сектантов 1913 года — таков диапазон рассказа о добровольной революции, охватившей Европу столетие назад. Из Германии специально для Ъ передает корреспондент "Домового" АЛЕКСЕЙ Ъ-МОКРОУСОВ.
Формально выставка "Реформа жизни" в Дармштадте посвящена исканиям новой жизни на рубеже XIX и ХХ веков. Но, приглядевшись к ее разнообразным экспонатам, понимаешь, что героем ее оказывается средний класс, его масштабное завоевание жизненного пространства и попытка обустроить это пространство различными смыслами и идеологиями. Причем обустраивались все мыслимые уголки и закоулки, включая потаенные и еще вчера считавшиеся непристойными. Радости секса и дизайн повседневного жилища, здоровый дух и здоровое тело, свободная одежда и горные прогулки — все оказалось вовлечено в этот водоворот идей и страстей, порожденных парой философов и техническим прогрессом.
Власть над умами в XIX веке клишированных Шопенгауэра и Ницше напоминала в чем-то нынешнюю битву Ягудина и Плющенко — но к рубежу веков главенствовал все-таки культ Ницше. С посвященного ему зала и открывается выставка в институте Mathildenhoehe. Как и Маркс, Ницше тоже вступил на поле философского преобразования жизни, только пошел он иным, чем классовая борьба, путем. Ницше, сам того не желая, указал путь мелкому буржуа, очарованному блеском новой жизни, мириадами новых возможностей,— и в исторической перспективе победа в итоге осталась именно за ним. Наибольших успехов массы добились не в создании нового социума, но в попытках осуществить мечту о сверхчеловеке, которым захотел стать буквально каждый. Для этого, как одновременно показалось миллионам, нужно было всего лишь делать то, чего не делают,— впасть в вегетарианство, купить новую мебель с изогнутыми формами, потанцевать с группой обнаженных товарищей на альпийских лугах. Либо (если уж не хватает желания коллективно обнажиться) заняться столоверчением и поисками других миров.
Мистицизм стал одним из главных героев выставки — наряду с движением коммунаров в Швейцарских Альпах (нынешние хиппи были бы удивлены своей полной внешней схожестью с эстетикой столетней давности), а также гантелями и эспандерами, производившимися в конце XIX века в невиданных ранее масштабах. Революция была отныне доступна каждому, независимо от личных достоинств и талантов. Еда, здоровье и досуг — не требовалось особого мужества и риска, чрезмерного напряжения и позы героя, чтобы оказаться причастным к веяниям эпохи, к ее философским основаниям. Мода впервые совпала с чем-то, что выглядело объективно полезным, и новое отношение к жизни, участие в разработке и внедрении новых стандартов повседневности грозили моральными дивидендами в будущем.
Именно германский дух, помноженный на национальную педантичность и последовательность, способен был породить столь универсальный феномен. И именно в Германии это "движение реформ" приобрело адептов, на которых менее всего рассчитывали революционеры духа и быта. Нацизм перенял многие достижения жизненных переустроителей, за исключением разве что неподконтрольной деятельности сект да свободы однополой любви. Все остальные привычки, связанные с физической культурой и даже обязательным чтением Ницше, легли в основу новой государственной идеологии. Не случайно многие фотографии, посвященные физической культуре 1890-х, кажутся взятыми из берлинских журналов 1930-1940-х годов. Обложка какой-нибудь "Иллюстрированной атлетической спортивной газеты" (1906) или плакат к Всегерманской спортивной выставке в Мюнхене (1899) могли быть воспроизведены в 30-е как современные.
Неизменность эстетики легко объяснить консервативностью гитлеровских вкусов, а также образованием нацистских идеологов — оно пришлось как раз на начало ХХ века. Это тот частый случай, когда плоды достаются не тем, кто дерево сажал. Многие из результатов "жизненных реформ" в своем массовом, промышленном варианте проявились уже десятилетия спустя. Сексуальная революция 60-х, экологически чистый быт от ИКЕА 70-х, культ правильного питания 80-х, фитнес-лихорадка 90-х и бесконечные явления пророков, моды на новые верования и идеологии, сменяемые сегодня словно перчатки,— все это оказывается незримым, но неизбежным продолжением во времени почти тысячи экспонатов, расставленных и развешанных в семи обширных залах величественного здания на холме Матильды.
Сто лет назад здесь, в Дармштадте, основали одну из первых художественных колоний в Европе, чьи обитатели мечтали соединить искусство и повседневность. Век спустя главными героями выставки оказались интересы и пристрастия среднего класса, социальный заказ, в конце концов обустраивающий мир куда эффективнее, чем группа элитарных мыслителей. Без них, впрочем, не обошлось — иначе как массы бы сами поняли, зачем им в здоровом теле здоровый дух? Правда, для этого и Ницше, и Шопенгауэра пришлось изрядно опошлить.