Вчера состоялась московская премьера фильма "A Beautiful Mind", получившего в российском прокате другое название — не "Чудесный ум", а "Игры разума". Сами по себе достоинства этого экранного романа о гениальном и безумном математике Джоне Нэше (John Forbes Nash) не так уж велики. Но фильм назначен лидером оскаровского списка.
"Игры разума" вернули меня в те уже давние времена, когда я сам занимался довольно редкой и специальной областью высшей математики. Было это, правда, не в Принстоне, а во Львове, но, уверяю вас, математики всего мира страшно похожи друг на друга: сплошь чудики и в отношении к жизни большие оригиналы. Чаще всего они бывают в очках, с крючковатыми носами, но помнится и один форменный красавец — профессор Введенский: совсем молодым бедняга выбросился в окно.
Дальнейший жизненный путь привел меня в кинокритику, и вот тут-то обнаружилось принципиальное отличие критериев в точных и гуманитарных сферах. Одно дело — писать диплом "Вполне регулярное возмущение непрерывного спектра", совсем иное — статью о фильме с участием Рассела Кроу (Russell Crowe). В одной из рецензий на "Игры разума" читаю, что игра господина Кроу сопоставима лишь с легендарным Михаилом Чеховым. Другой рецензент считает, что нахальный австралиец только и способен, что накачивать мускулы для будущих гладиаторов, а изобразить работу мысли ему никак не удается. Мое скромное мнение где-то посередине, но, поскольку доказать его я не могу точно так же, как авторы упомянутых рецензий, оставлю его вовсе при себе. Это вам не дважды два четыре.Дело, в конце концов, ни в каком не в Расселе Кроу — человечке, конечно, непростом и с двойным дном (интересующихся отсылаю к документальному фильму "Техас" о молодых годах актера, начинавшего рок-музыкантом). Дело в том, с каким отработанным изяществом Голливуд балансирует между таинством и банальностью, между правдой жизни и волшебством сказки.
Режиссер Рон Ховард (Ron Howard) настолько верит в эту испытанную формулу, что даже не пытается усложнить структуру фильма: например, начать повествование с конца или придумать эпизоды-флэшбеки. В этом нет никакой необходимости, поскольку хронологический рассказ наиболее наглядно доказывает победную универсальность голливудской формулы. Которая уравнивает разум и чувства, алгебру и гармонию и которая должна математика Нэша точно так же вывести на стокгольмскую сцену для получения Нобелевской премии, как Ховарда с Кроу — под лучи оскаровских юпитеров. В общем, если бы я знал о голливудских рецептах, возможно, не пришлось бы менять профессию. Математика в голливудской версии столь же полна волшебства и поэзии, как искусство подчинено рациональным схемам.
Конечно, чтобы прийти к своему жизненному триумфу, герою придется изрядно помытариться. Отчасти в этом виноват нездоровый климат времен холодной войны. В первых же кадрах фильма (Принстон, 1947) молодой Нэш слышит фразу о том, что "математики победили в войне". Быстро усваивает истину, что у мозга две половины: одна полезная, другая бесполезная. Вторую просто приходится отключить, чтобы правильно среагировать на призыв товарища "утонуть в алкоголе" и предложить приличной девушке, не теряя времени, "перейти к смыслу — то есть к сексу". Но отключенная половина, обидевшись, становится вредной: она навязывает Нэшу мучительные галлюцинации с одним и тем же сюжетом: он выполняет ответственное госзадание по расшифровке русских военных секретов и в своих мечтах ведет жизнь чуть ли не агента Джеймса Бонда.
Так что, сделав еще в молодости открытие из области теории игр, перевернувшее представления о природе конкуренции и принципах мировой экономики, Нэш отнюдь не прямиком прошествовал к своему Нобелю. Ему, как диагностированному шизофренику, пришлось перенести варварские инсулиновые шоки, раннюю импотенцию, недоверие и страдания близких. Но главное, все жертвы не напрасны, и преданная поседевшая Алисия с наслаждением вытирает слезы, слушая из зала обращенную к ней нобелевскую речь мужа: "Только неисповедимые тропы любви являются основой и логики, и цифр".
Интересно, конечно, что скажет в аналогичной ситуации Рассел Кроу, разбивший не одно сердце и не одну чужую семью. Надо полагать, ему на роду написан иной ряд испытаний, и вот когда он их преодолеет годам к семидесяти, будет повод еще для одного душераздирающего биофильма.
АНДРЕЙ Ъ-ПЛАХОВ