Журналистика как преступление

Дмитрий Косырев считает, что критика недооценила новый роман Умберто Эко

Новый роман Умберто Эко про уродов и людей

Дмитрий Косырев

Вышедший русский перевод нового романа Умберто Эко "Нулевой номер" поначалу вызывает впечатление, что писатель решил попробовать превратиться в Пелевина или Сорокина, то есть написать язвительную и лобовую социальную сатиру. Потом понимаешь, что талант не убьешь, даже если сам автор по неосторожности пытается это сделать. Кстати, это относится и к Пелевину с Сорокиным. Пишут памфлет, а талант все равно продирается через лобовой, как у Эко, замысел.

Россия — страна, у которой в середине XIX века попытались украсть литературу, взнуздав ее в политику. Нам и сегодня в школе рассказывают о том, как Белинский утверждал: литературное произведение надо оценивать по его социальной значимости. Иначе говоря, литература — это на самом деле такая политика, только замаскированная. Нет чтобы там же, в школьном учебнике, пояснить, что такой экзотический подход — это лишь наши исторические особенности, а в большей части стран литературу все-таки воспринимают именно как литературу, то есть умение создавать чудо словами. Это чудо уже само по себе, кстати, имеет социальную значимость, поднимая человеческую жизнь уровнем выше животной.

И вот Эко: памфлет памфлетом, но это писатель. Как он умеет минимумом описаний и максимумом многословных разговоров создавать чудо атмосферы! Атмосферы тоскливого страха прежде всего. Героев как в трясину затягивает в заговор, они этого сами еще не понимают, но зато понимает читатель. Ну как в кино, где за плечами персонажа уже нависает что-то с зубами, он сам еще не повернулся, и вам поэтому жутко.

В этом романе не зубы, а кости. В ключевой момент повествования возникает древняя миланская церковь Святого Бернардино на Костях. Там все стены до потолка — из черепов, ребер и прочего, и это останки не святых, а всяких людей с чумного кладбища — висельников, каторжников, воров. Простой, в общем, образ, который в этом романе-памфлете работает так: мы (итальянцы) живем среди непогребенных костей негодяев, это прошлое переходит в настоящее и никуда не девается. И нам некуда от него деться, потому что...

Ответ Умберто Эко на это "потому что" неожиданный, язвительный и смешной. И весь на одну частную тему — он пишет про журналистику, выродившуюся в нечто постыдное, если не морально преступное.

Почему говорят, что этот роман Эко слабее (и короче) прочих: автор сам виноват, ему пришлось погружаться в нечто убогое и примитивное, во что-то такое, о чем и говорить долго не надо, читатель и так все знает или чувствует. Книга, где немалая часть героев умственно убога, всегда рискует снизить свой уровень.

Внешний, видимый сюжет такой: герой романа и группа его коллег запускают газету (которая никогда не выйдет, потому что ее и не предполагалось делать всерьез). Эти усилия координирует некто Симеи, эффективный менеджер и старый шут, с садо-мазохистским удовольствием объясняющий коллегам, что такое журналистика. Причем делающий это так, что сразу и не поймешь, что Эко создает гротеск, пострашнее церкви на костях, а вовсе не реальность. Вот примерно такое: "Мы не можем позволить себе масштабные культурные программы. Сами понимаете, наш потребитель вообще не читает книг". Ну, добавляет он, о личной жизни писателя еще можно поговорить, но никак не о его книгах.

А вот — о смысле профессии: "По своей природе журналисты исследуют нравы или диктуют нравы?" — "И исследуют, и диктуют, синьорина Фрезия. Публика не знает, какие у нее нравы. Мы ее ориентируем".

Или он описывает, как телевизионные журналисты лезут с камерой к двери матери, у которой только что десятилетнего сына растворили в серной кислоте. "Госпожа такая-то, что вы почувствовали, узнав о смерти своего ребенка?" И немедленно — еще один афоризм Симеи: "Есть одно хорошее чувство... радость по поводу чужих бед. Именно это чувство старается пробуждать в любом читателе уважающая себя печать".

Заметим, год, когда это происходит, 1993-й. Какая-то переломная для описываемого общества эпоха. Некоторых журналистов, фигурирующих у Эко, от откровений Симеи еще тошнит, видимо, тогда или совсем недавно о таких вещах, по крайней мере, не говорили вслух. Помнится, именно около того года в Россию с ее тогдашней плеядой замечательных журналистов начало проникать вот это все. Тогда казалось, что это временная мерзость, было страшно, что не дай бог тебя увидят где-нибудь в метро с подобным таблоидом в руках. А сейчас даже дискуссий на эту тему особо нет. В том числе потому, что где же им вестись, как не в самих СМИ, но в доме повешенного почему-то не любят говорить о веревках.

А вот Эко говорить на эти темы можно, в том числе потому, что он не журналист и даже не совсем писатель. В конце концов журналист, писатель — это род занятий, способ выражения мысли, а кто в сущности сам профессор Эко? Знаменитый историк, философ, культуролог, в общем, человек, как никто понимающий, что такое Европа как цивилизация, из чего эта цивилизация сложилась. Кстати, советую почитать его "Историю красоты" (не роман, а научное исследование). Интересно же, как понимали красоту европейцы в XII или в XVIII веке и почему представления о ней менялись.

Да, собственно, у профессора Эко, в 48 лет вдруг оказавшегося еще и замечательным писателем, каждый роман примерно о том же. О красоте и уродстве в европейской цивилизации. И кому, как не Эко, прямо говорить: такая журналистика, которую имеем,— угроза для существования обществ. Она одна из причин того, что произошло с героями "Нулевого номера", которые сначала мечтали сбежать куда подальше к южным морям от страха, от омерзения, а потом с безнадежностью поняли: да незачем бежать и некуда, везде одно и то же. И даже бояться нечего, подумаешь — заговоры и страшные, постыдные тайны вчерашнего и сегодняшнего дня: либо все о них давно знают, либо скорее всего и знать не хотят.

Давайте вспомним, откуда пошла идея газет. Из века Просвещения, конечно. Тогда каждый мог четко сказать, зачем газеты нужны — для просвещения, понятное дело, а поскольку без такового нет и нормального человека, то делать газеты было почетно. И никаких сомнений, СМИ поначалу мыслились именно как пропаганда знаний, их распространение от обладателей к жаждущим. Никакого принципиального отличия между журналистом и профессором Эко, согласно изначальной концепции СМИ, не было, поскольку оба работают над обретением каких-то знаний, которые они неустанно передают тем, кто пока таковыми не обладает. Таких журналистов уважали именно потому, что они — то же, что университетские работники, а газета — это такой универсальный НИИ.

Но век Просвещения кончился давно и не лучшим образом, изначальная концепция СМИ вывернута наизнанку: одни безграмотные развлекают других ради денег. И вот один из самых глубоких и утонченных мыслителей Европы лишний раз пинает дохлятину-журналистику, которая превратилась в угрозу обществу, а вдобавок вообразила, что она — четвертая власть. Самопровозглашенная власть, как сейчас модно говорить.

Картина дня

Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...
Загрузка новости...