Александр Сокуров снял фильм про камикадзе
Продолжается фестиваль документального кино в Нионе
Три режиссера представляют Россию в нынешнем конкурсе. Бывший лауреат Ниона питерский режиссер Виталий Манский привез фильмы про Горбачева и Ельцина. Его земляк Виктор Косаковский даст мастер-класс и покажет вне конкурса свою ретроспективу. А вчера с фильмом "Дольче" в конкурс включился Александр Сокуров. Из Ниона — АЛЕКСЕЙ Ъ-ТАРХАНОВ.
Нынешнее документальное кино поощряет исповеди. Оно часто превращается в сеанс коллективного психоанализа, зрители становятся слушателями и свидетелями некой очень личной истории, которую по тем или иным причинам автор решил сделать достоянием гласности. Для этого, правда, надо быть уверенным, что твоя личная история хоть кого-то заинтересует. Есть, конечно, дисциплинированные зрители, которых можно пристыдить важностью темы и социальной значимостью. В Европе вообще, а в Швейцарии особенно таких большинство, но в моем российском случае ясно, что режиссеры не на того напали. Я знаю: умные режиссеры давно научились искусству ловить души — то есть привлекать внимание — у сатаны.
В основном в Нионе показывают фильмы морально устойчивые и политически выдержанные. Вроде истории беспощадной борьбы социальных работников Индии за человеческие права проституток "Rooms of Shadow and Light". Швейцарцы финансировали несколько фильмов из Южной Африки о пробуждении самосознания африканского народа. Они ужасны за одним исключением — это фильм "Моя африканская матушка" (My African Mother) режиссерши Кати Винтер (Cathy Winter), посвященный черным нянюшкам, прогуливавшим мальчиков и девочек из белых кварталов на площадках с надписью "только для европейских детей". Выросшие дети вспоминают нянь ("У нее в комнатке было так хорошо, там всегда играло радио, и я прибегала туда после школы потанцевать"), няни вспоминают своих любимцев ("Родители их даже ревновали. Они говорили мне: мальчики ведут себя так, как будто бы они не наши, а твои дети"). Словом, понятно, что именно черные няньки до основанья разрушили общество апартеида, хотя прямо это не сказано. Авторы, как правило, не мудрят — кинохроника, потом кусок интервью, потом опять кинохроника, потом опять интервью, потом фильм неожиданно кончается благодарностью за неоценимую финансовую помощь.
По сравнению с этими фильмами "Я вас любил... Три романса" Виктора Косаковского поражают прямо-таки отточенностью отделки. Сняв трилогию и закольцевав ее, Косаковский сделал продукт, совершенно готовый для проката, причем не только в России: среди заказчиков значатся англичане. Три романса — и в самом деле три романса, они звучат за кадром, и четкий голос Козловского выпевает то "юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила", то "я вас любил безмолвно, безмятежно".
Первый, "Иерусалимский романс: Павел и Ляля" — день из жизни двух стариков, учителей документалиста Косаковского, на старости лет уехавших в Израиль. Он — мертвецки болен, никого не узнает, роняет случайные слова, она — нянчится с ним уже шесть лет, привычно разговаривая перед камерой с мужем как сама с собой. "Павел и Ляля" — очень жестко и правильно сделанная черно-белая новелла, бьющая в точку всеобщих интересов "старость и болезнь". Настораживает только момент, когда сам режиссер за камерой начинает рыдать, и Ляля уговаривает его: "Не плачь, Витя, не плачь".
Во второй новелле, "Сергей и Наташа", появляется цвет и множество действующих лиц. Тут глаза у режиссера разбегаются, и нормально сделанный фильм про русскую простонародную свадьбу начинает походить на этнографическую зарисовку, которая мажет мимо цели: смерть у всех общая, свадьба у каждого своя. Но трилогия есть трилогия, и Косаковский снимает последний романс — "Саша и Катя", о любви в детском саду. Видимо, было непросто попасть в сад и приучить к себе детей, но в какой-то момент режиссер совершенно просветляется и начинает бесконечно восклицать (чисто кинематографическими средствами, разумеется) "ах какая прелесть, какое чудное дитя!". Любовный многоугольник и безутешное горе Кати, отвергнутой Сашей ради Маши, становится невыносимым, постоянная беготня камеры за малолетними клиентами начинает надоедать даже дисциплинированному залу. Во всяком случае, публика испытала катарсис, увидев, как в луже трахаются две жабы, грубо отвергнув третью. Данная метафора показалась мне свидетельством того, что автор на миг обрел самоиронию, но нет — уже через несколько минут режиссер опять рыдает за кадром (у него вообще всегда глаза на мокром месте), и даже бедная Катя замечает что-то вроде: "Стыдно, дядя! Как маленький!"
Это самый длинный фильм трилогии — аж 52 минуты. У меня, наверное, профессиональный зуд хоть что-нибудь вычеркнуть, но мне кажется, что для многих талантливых людей злой редактор — единственное спасение. Я бы закончил картину удивительными кадрами праздника детсадовских воспитателей, когда две няньки выходят с балетным номером в пачках: одна — с подвешенным членом, другая — с внятно нарисованной вагиной. Это сообщает истории младенческой страсти какой-то фантасмагорический отблеск. Все остальное можно сохранить для десятого тома ПСС вместе с черновыми вариантами, записными книжками и счетами из прачечной.
Фильм Александра Сокурова заявлен как история японского писателя Тосио Симао (Toshio Shimao) и снят в копродукции с японцами. Сначала нам и вправду рассказывают историю писателя Симао (1917-1986): учился в коммерческой школе, служил в подразделении камикадзе, избежал гибели в день капитуляции Японии, вылечил жену от психического расстройства, уехал на дальний остров, написал много книг и умер от инсульта. На восьмой минуте часового фильма внятная информация о впервые увиденном писателе заканчивается, а остальные сорок с лишним минут его вдова Михо Симао ходит по дому, рассказывает о смерти матери и уроках отца, беседует со своей дочерью и слушает океан. Снято бесконечно красиво, монолог напряжен и прерывист. О чем это и к чему, понять невозможно. Я давно не видел таких биографических фильмов.
Но, наверное, куда более странным нам показался бы фильм, который Акира Куросава снял бы о творчестве писателя Бориса Лавренева.
Три режиссера представляют Россию в нынешнем конкурсе. Бывший лауреат Ниона питерский режиссер Виталий Манский привез фильмы про Горбачева и Ельцина. Его земляк Виктор Косаковский даст мастер-класс и покажет вне конкурса свою ретроспективу. А вчера с фильмом "Дольче" в конкурс включился Александр Сокуров. Из Ниона — АЛЕКСЕЙ Ъ-ТАРХАНОВ.
Нынешнее документальное кино поощряет исповеди. Оно часто превращается в сеанс коллективного психоанализа, зрители становятся слушателями и свидетелями некой очень личной истории, которую по тем или иным причинам автор решил сделать достоянием гласности. Для этого, правда, надо быть уверенным, что твоя личная история хоть кого-то заинтересует. Есть, конечно, дисциплинированные зрители, которых можно пристыдить важностью темы и социальной значимостью. В Европе вообще, а в Швейцарии особенно таких большинство, но в моем российском случае ясно, что режиссеры не на того напали. Я знаю: умные режиссеры давно научились искусству ловить души — то есть привлекать внимание — у сатаны.
В основном в Нионе показывают фильмы морально устойчивые и политически выдержанные. Вроде истории беспощадной борьбы социальных работников Индии за человеческие права проституток "Rooms of Shadow and Light". Швейцарцы финансировали несколько фильмов из Южной Африки о пробуждении самосознания африканского народа. Они ужасны за одним исключением — это фильм "Моя африканская матушка" (My African Mother) режиссерши Кати Винтер (Cathy Winter), посвященный черным нянюшкам, прогуливавшим мальчиков и девочек из белых кварталов на площадках с надписью "только для европейских детей". Выросшие дети вспоминают нянь ("У нее в комнатке было так хорошо, там всегда играло радио, и я прибегала туда после школы потанцевать"), няни вспоминают своих любимцев ("Родители их даже ревновали. Они говорили мне: мальчики ведут себя так, как будто бы они не наши, а твои дети"). Словом, понятно, что именно черные няньки до основанья разрушили общество апартеида, хотя прямо это не сказано. Авторы, как правило, не мудрят — кинохроника, потом кусок интервью, потом опять кинохроника, потом опять интервью, потом фильм неожиданно кончается благодарностью за неоценимую финансовую помощь.
По сравнению с этими фильмами "Я вас любил... Три романса" Виктора Косаковского поражают прямо-таки отточенностью отделки. Сняв трилогию и закольцевав ее, Косаковский сделал продукт, совершенно готовый для проката, причем не только в России: среди заказчиков значатся англичане. Три романса — и в самом деле три романса, они звучат за кадром, и четкий голос Козловского выпевает то "юношу, горько рыдая, ревнивая дева бранила", то "я вас любил безмолвно, безмятежно".
Первый, "Иерусалимский романс: Павел и Ляля" — день из жизни двух стариков, учителей документалиста Косаковского, на старости лет уехавших в Израиль. Он — мертвецки болен, никого не узнает, роняет случайные слова, она — нянчится с ним уже шесть лет, привычно разговаривая перед камерой с мужем как сама с собой. "Павел и Ляля" — очень жестко и правильно сделанная черно-белая новелла, бьющая в точку всеобщих интересов "старость и болезнь". Настораживает только момент, когда сам режиссер за камерой начинает рыдать, и Ляля уговаривает его: "Не плачь, Витя, не плачь".
Во второй новелле, "Сергей и Наташа", появляется цвет и множество действующих лиц. Тут глаза у режиссера разбегаются, и нормально сделанный фильм про русскую простонародную свадьбу начинает походить на этнографическую зарисовку, которая мажет мимо цели: смерть у всех общая, свадьба у каждого своя. Но трилогия есть трилогия, и Косаковский снимает последний романс — "Саша и Катя", о любви в детском саду. Видимо, было непросто попасть в сад и приучить к себе детей, но в какой-то момент режиссер совершенно просветляется и начинает бесконечно восклицать (чисто кинематографическими средствами, разумеется) "ах какая прелесть, какое чудное дитя!". Любовный многоугольник и безутешное горе Кати, отвергнутой Сашей ради Маши, становится невыносимым, постоянная беготня камеры за малолетними клиентами начинает надоедать даже дисциплинированному залу. Во всяком случае, публика испытала катарсис, увидев, как в луже трахаются две жабы, грубо отвергнув третью. Данная метафора показалась мне свидетельством того, что автор на миг обрел самоиронию, но нет — уже через несколько минут режиссер опять рыдает за кадром (у него вообще всегда глаза на мокром месте), и даже бедная Катя замечает что-то вроде: "Стыдно, дядя! Как маленький!"
Это самый длинный фильм трилогии — аж 52 минуты. У меня, наверное, профессиональный зуд хоть что-нибудь вычеркнуть, но мне кажется, что для многих талантливых людей злой редактор — единственное спасение. Я бы закончил картину удивительными кадрами праздника детсадовских воспитателей, когда две няньки выходят с балетным номером в пачках: одна — с подвешенным членом, другая — с внятно нарисованной вагиной. Это сообщает истории младенческой страсти какой-то фантасмагорический отблеск. Все остальное можно сохранить для десятого тома ПСС вместе с черновыми вариантами, записными книжками и счетами из прачечной.
Фильм Александра Сокурова заявлен как история японского писателя Тосио Симао (Toshio Shimao) и снят в копродукции с японцами. Сначала нам и вправду рассказывают историю писателя Симао (1917-1986): учился в коммерческой школе, служил в подразделении камикадзе, избежал гибели в день капитуляции Японии, вылечил жену от психического расстройства, уехал на дальний остров, написал много книг и умер от инсульта. На восьмой минуте часового фильма внятная информация о впервые увиденном писателе заканчивается, а остальные сорок с лишним минут его вдова Михо Симао ходит по дому, рассказывает о смерти матери и уроках отца, беседует со своей дочерью и слушает океан. Снято бесконечно красиво, монолог напряжен и прерывист. О чем это и к чему, понять невозможно. Я давно не видел таких биографических фильмов.
Но, наверное, куда более странным нам показался бы фильм, который Акира Куросава снял бы о творчестве писателя Бориса Лавренева.