Московский кинотеатр "Пушкинский" начал предновогоднюю распродажу нарядной сказочной кинопродукции. Вряд ли какому-то фильму в ближайшее время удастся переплюнуть по нарядности художественно-философскую феерию "Куда приводят мечты" с Робином Уильямсом в главной роли.
В русском переводе названия чудятся угрожающие интонации: "К чему приводят беспорядочные связи". Так и видишь эту зловещую фразу, жирно выведенную красной, синей, зеленой, желтой гуашью на ватманском листе, украшающем стену вендиспансера. На самом деле оригинальное название "What Dreams May Come" — строчка из монолога Гамлета "Быть или не быть". В русском переводе пьесы ей соответствует строка "Какие сны в том смертном сне приснятся?".
Авторам фильма вопрос простофили Гамлета смешон — какие захочешь, такие и приснятся. Особенно если ты попал в рай. Туда-то и отправляются домочадцы детского врача, которого играет Уильямс,— сначала собака, потом двое несовершеннолетних детей, мальчик и девочка, погибшие в автокатастрофе, а потом и он сам. В живых остается только жена-художница (Аннабелла Шиорра). Муж так любил ее при жизни, что после безвременной кончины попал в ее картины: спецэффекты, удостоенные в прошлом году "Оскара", как раз и заключаются в том, чтобы передать ощущения человека, оказавшегося в хлюпающем под ногами и расползающемся в ладонях мире из свежей масляной краски. А вот жена в рай не попадает, потому что кончает с собой, и ее отправляют в ад, откуда мужу надлежит ее вызволить.
Обставить виртуальные рай и ад так, как сделал это маститый кинохудожник Эудженио Занетти, могло только существо с воображением дятла. Дятла, которому доводилось пролетать над музеями, где мирно висят Дали с Босхом да Моне с Ван Гогом. Если по форме рай — аляповатая мешанина любимой живописи Занетти, то по сути это место, где каждый становится тем, кем хочет. Поэтому герой, встретившийся с детьми в загробном мире, не сразу узнает своего сына-двоечника, превратившегося в красавца негра, и дочку, принявшую облик сингапурской стюардессы. Похвальная политкорректность. Странно только, что собака не превратилась, скажем, в муравьеда.
Жена, как и собака, изменилась мало, но при встрече ее с мужем в аду возникают какие-то проблемы с узнаванием. То не положено, чтобы она его узнала, то нельзя, чтобы он ее не узнал. Объяснить все это довольно сложно, потому что в метафизике фильма черт ногу сломит. Ясно, что она хоть местами и страшновата, но в целом гуманистична и жизнеутверждающа. Об этом можно догадаться хотя бы по благостному лицу Робина Уильямса, чья мимика не соответствует не то что трагизму или воодушевлению происходящего, но и вообще уже ничему не соответствует: просто хаотический набор неосмысленных мускульных подрагиваний.
"Немного есть фильмов об аде и рае,— сказал Уильямс о 'Мечтах'.— Немногие фильмы используют искусство как метафору. И мне нравится, что компьютерные технологии можно использовать не только для создания взрывов".
Мне тоже это раньше нравилось. А теперь не нравится. Уж лучше взрывы, чем такие тамбовские гобелены, где в одном углу французские импрессионисты, в другом — немецкие романтики, а посередине — целующиеся голубки.
ЛИДИЯ Ъ-МАСЛОВА
В "Пушкинском", "Американском доме кино", "Ударнике", "Художественном"