— Анна, у вас кубанские корни. Некоторые известные люди стесняются своей малой родины. Для вас это было проблемой? Никогда не упрекали — вот, из провинции приехала…
Анна Нетребко: Поначалу, когда я только приехала в Санкт-Петербург, постоянно подсмеивались надо мной, над моим краснодарским вкусом, над моим говором... южным, над моими манерами, над всем, естественно. Ну я такой человек, вы знаете, как об меня ударится — так и упадет! (Хлопает себя по плечу.) Поэтому меня это особо не трогало, я продолжала делать свое дело, и все. Нас, кубанских, много, кстати, в оперной среде: Злата Булычева, Виктор Черноморцев, Леонид Захожаев, Сидоренко Галина, Ирина Мишура.
— Что такое краснодарский вкус в понимании питерских снобов?
А Н.: Ну-у… странный. Я вот сейчас, когда приезжаю, иногда хожу по улицам и так... ну такой немножко южный, так скажем… нестрогий, да. (Улыбается.)
— Я посмотрела ваши детские фотографии, когда вы были солисткой хора «Кубанская пионерия»… Кто первым сказал, что у девочки есть голос?
А Н.: Не знаю. Одни говорили, что есть, другие говорили, что нет.
— А сами когда поняли?
А Н.: Да пару лет назад! Когда я увидела, как публика стоя аплодирует. Я поняла, что голос у меня определенно есть и способности, может быть, талант…
— А когда впервые вышли на сцену, сколько вам было лет?
А Н.: В три года, в детском садике.
— А вы одиночка или коллективист по складу характера?
А Н.: О, я заводила. Всегда множество подруг. Мы и сейчас очень тесно связаны. И они меня любят не за то, что я звезда, а просто так.
— Ну подруги, это понятно. Но была же, наверное, первая любовь, мальчик какой-нибудь?
А Н.: (Твердо.) Нет.
Юрий Николаевич Нетребко: В школе ее мальчики не интересовали.
А Н.: … И в консерватории. Мальчики мне были не интересны вообще, никак. Мне никто не нравился, они были все не моей совершенно среды, не моих интересов, поэтому я даже и не пыталась ничего…
— Но, может быть, был какой-то книжный идеал?
А Н.: Книжный идеал — это другое дело, книжки, фильмы и прочие дела — это, конечно, да. В кино, конечно, хотелось играть, как и всем девочкам, актрисой быть… Ну а потом каким-то образом это рассеялось. У меня очень неприятный опыт на кинопробах в Москве. Я покрутилась немножко в московской киношной тусовке. Страшное разочарование и от атмосферы, и от людей, которые там находятся… Мне было 17 лет, я сбежала оттуда. И вот эти два дня убили мое желание сниматься в кино.
— Опера — даже современная — жанр на любителя. От кого зависит, чтобы она оставалась актуальной? От спонсоров? От режиссера?
А Н.: К сожалению, в оперном мире с режиссерами большая проблема. Их, может быть, единицы, которые могут поставить интересный спектакль. Времена меняются, как и опера, и старые пыльные классические постановки уже не работают. Когда я сижу и знаю заранее, что дальше случится, мне становится скучно. И музыка не спасает, мне нужно действие, мне нужно что-то такое, после чего я вышла бы и продолжала думать, почему это так, а не иначе. Что-то, что заставляло бы работать голову и, естественно, душу. Это случается редко.
— А кто в вашем понимании настоящий оперный режиссер?
А Н.: Есть классические оперные режиссеры, с ними очень удобно, замечательно работать. Есть режиссеры-новаторы, которые переворачивают все с ног на голову. Вот Мартин Кушей, который ставил «Дон Жуана», — и это был колоссальный успех, даже четыре года спустя продолжают говорить об этой постановке. И в прошлом году вот была «Травиата» с немецким режиссером Вилли Деккером. Но в большинстве модерновых постановок ничего, кроме модерна и новаторства, к сожалению, нет — ни души, ни смысла.
— С режиссерами часто спорите?
А Н.: Бывает, но нечастно. Если режиссер пытается меня запихнуть в какие-то рамки, которые мне кажутся нелепыми, фальшивыми, то ничего не выходит. И наоборот — как это было в «Травиате» Деккера. Вот ему я доверяла с первого дня, поэтому делала все, что он меня просил, самые невероятные вещи — прыганье на диване, беготня бесконечная, жесты какие-то — и это было действительно оправданно.
— У вас много обязательств, грубо говоря, вы «принадлежите» компании «Дойче Граммофон». Недавно появилась информация, что вы попросили австрийское гражданство. Вы знаете, у нас есть такого рода патриоты, которые говорят: «Если человек не поет на родине, если он зарабатывает на Западе, можем ли мы считать его русским?» Ваша ракция?
А Н.: Абсолютно согласна с таким выводом. Да, я и правда недостаточно часто выступаю в России. Но на Западе я часто выступаю совсем не из-за денег! Конечно, это важно, потому что надо кормить семью и думать о будущем… Но, кроме того, на Западе просто гораздо больше возможностей: великолепные постановки, оркестры, дирижеры и певцы, и упускать такой шанс было бы непростительно! И поэтому моя жизнь превратилась в… клетку (смеется), но мне это нравится! Но я собираюсь увеличить количество своих выступлений на родине, обязательно.
— Откуда у вас эта жажда делать все?
А Н.: Темперамент кубанский! Я всегда была такая. Бегала на ипподром тайком от родителей, еще акробатикой в детстве много лет занималась… Мне сейчас 34 года, а еще могу крутить сальто! Видели бы вы, что я вытворяла недавно в Метрополитен-опера в «Доне Паскуале» — мы там по сцене носились, и в самом конце дуэта я делала кувырок через голову, что вызывало дикие овации, об этом написали все газеты! (Смеется.)
— Мне кажется, вы в детстве были не очень дисциплинированны…
А Н.: Не то чтобы… Конечно, я ничего никогда не учила в школе. Вообще. Вызжала только на способностях. Я хорошо запоминала то, что говорили на уроке, и на следующий день могла пересказать. А вот с математикой было никак. И физика тоже не давалась…
— Вызывали родителей в школу?
А Н.: Постоянно. А я прятала дневник… Мы стирали двойки в дневнике лезвием, но у меня не очень получалось, я дневник прятала каждый раз. «Где дневник?» — «Забрали» — «Куда?» — «Перепроверки». Потом открывали дневник, а он весь в красном, в основном «опоздание» либо «невнимание». Замечания, двойки. Красный дневник!
Ю Н.: Последние 3 года учебы на родительские собрания ходил только я.
А Н.: Меня очень сильно не любил классный руководитель. И директор. Были очень жестокие преподаватели, такие… даже не хочется их вспоминать.
— Как вы думаете, за что они вас не любили?
А Н.: Не знаю. Не только меня. Они обращались так со всеми детьми. Вот вызывали самую высокую девочку в классе и говорили ей: «Ты дылда здоровая, посмотрите». Это же травма для человека на всю жизнь. Но были же и другие учителя, у которых были душа и сердце, которые отдавали нам все.
— А почему вы решили учиться именно в Ленинграде?
А Н.: Потому что так папа сказал.
Ю Н.: Я сам учился 5 лет в Ленинградском горном институте. У меня там куча друзей, которые, в случае чего, помогли бы…
А Н.: Я проучилась два года в музыкальном училище, не закончила. Поступила в консерваторию, проучилась четыре года, опять не закончила, ушла. В Мариинку меня пригласил Валерий Гергиев — после победы на конкурсе имени Глинки.
— То есть диплома о высшем образовании нет?
А Н.: Не-а! Ни диплома, ни трудовой, ни пенсионной книжки — ничего! Медицинской карты. Прописка появилась недавно. (Смеется.) Живу… Но Герой труда! (Смотрит на медаль «Герой труда Кубани», прицепленную к джемперу.)
— Сколько сейчас зарабатывают певицы?
А Н.: Смотря где и за что. Пишут, что я зарабатываю миллионы, — хотелось бы! У всякого театра существует лимит, больше определенной суммы вам никогда не заплатят.
— Вы сказали: я должна кормить семью. А что такое семья Анны Нетребко?
А Н.: Я не должна кормить семью. Он сам зарабатывает (смотрит на отца). Нет, я просто так сказала.
— А что такое семья для вас?
А Н.: Папа, сестра, племянница. Вот. Таня наша. Таня мне кузина, да? Сестра твоего брата, да. Дочь твоего брата, значит, кузина? Но она уже совсем наша родственница, совсем близкая. Вот.
— Еще бы замуж…
А Н.: Замуж? Никогда!
— Категорически?
А Н.: Ну, не категорически. Нет, конечно. (Пауза.) А зачем? Мне так хорошо одной. И я не одна. Со мной все время кто-то есть.
— А кому же поплакаться в жилетку?
А Н.: У меня подружек миллионы. У меня огромные телефонные счета. Мы часами разговариваем обо всем. Знаете, есть на Западе психотерапевты, а у нас подружки. (Смеется.) Конечно, а как же, плачемся!
— Никогда не ходили к психоаналитику?
А Н.: Ни за что, только деньги выбрасывать. Я думаю, он мне не поможет.
— А что для вас этот дом? Может, какая-то вещица трогательная?
А Н.: Папино вино!!! Оно не связано с детством, конечно. Оно появилось в моей жизни гораздо позже. Ну, конечно, я еще в детстве понимала, что мы живем в общем-то хорошо по сравнению с другими людьми. Что нас хоть и много, но это наш дом, у нас есть сад. Это потрясающе: все всегда к нам «на черешню» приходили — на дерево целой кучей залазили!
— Это старый казачий дом. Вы ощущали казачкой себя когда-то, нет?
А Н.: (Отрицательно мотает головой.) Я не очень хорошо знаю наше генеалогическое древо, папа — казак, а по маминой линии у нас кто-то даже из цыган был. Я кое-что слышала о предках, но мало. Все же было спрятано после революции. Метрическая книга была в какой-то церкви зарыта, потому что там было очень много нежелательных дворянских фамилий. Да, пап? Были и простые, были и дворянские крови. Смешение.
Ю Н.: У меня не было дворянских.
А Н.: Папа — простецкий, а вот у мамы были. (Смеется.) Я внешне похожа на папину маму, на бабушку, а по характеру — на папу. А прабабушка по маминой линии пела в оперном театре в Новосибирске.
— То, что вы были уборщицей в Мариинке, стало уже, так сказать, газетным штампом. И все равно. Вы же могли зарабатывать на жизнь другим: на подиум пойти или на фотосессии…
А Н.: Какая фотосессия? О чем вы говорите! Петербург, 90-е годы. Фотосессии знаете чем заканчивались в то время?..
— То есть не из-за денег стали мыть полы?
А Н.: Ага. 60 рублей… Нет, конечно. Просто хотелось быть в театре, смотреть спектакли, репетиции. Я это получила.
— Теперь у вас есть все основания отнести себя к когорте питерских. Вы себя питерской ощущаете?
А Н.: Хоть я и родилась в Краснодаре, но я действительно больше питерская, потому что я там сформировалась как личность. Но сегодня я уже и питерской не могу считаться, потому что работаю за границей и манера поведения у меня уже ближе к западной. У меня друзья в основном иностранцы, я с русскими не дружу. Я не люблю русских за границей.
— Они другие?
А Н.: Они чопорные, вести себя не умеют, невоспитанные, к сожалению, я должна это признать. Таких людей, как у нас здесь, как мои подруги, там я не видела таких русских. А американцы — те, с которыми я дружу, — они замечательные, открытые люди, веселые, мне с ними интересно.
— На Западе вас все равно воспринимают как представительницу России. А в вас самой много ли таких, скажем, советских комплексов, например: «А что обо мне на родине подумают»?
А Н.: Нет, как вы говорите, совкового у меня нету практически никогда и не было. Я ведь ничего плохого не делаю и делать не собираюсь.
— Папа вам никогда не говорил: «Анечка, осторожней, лишнего не болтай»?
А Н.: Ну-у, это глупости, у нас так вообще не принято было дома.
— Нужны какие-то подпорки — в виде хорошего отношения… принца какого-нибудь или президента оперному певцу или нет?
А Н.: Никакие подпорки не помогут, если не можешь петь. Публике все равно, с кем ты знаком. Вот это — «она любовница режиссера, значит, примадонна» — может прокатить только в провинциальном театре. А в серьезных театрах менеджеры никогда не поставят петь певца, если не уверены, что он соберет зал.
— Еще один штамп: «Ее жизнь расписана на три года вперед…» Нет вот такого желания иногда: «Да пошло это все! Хочу в… тундру»?
А Н.: Конечно, бывает. Но быстро пропадает. Ну что я буду делать в тундре? Заскучаю через неделю.
— Краснодар — это застолье длинное, обилие еды, вина. Это вы любите?
А Н.: Кубанское застолье, о! Недавно я за три дня здесь на 4 килограмма поправилась! Бесконечные борщи, блинчики, беляши, тортики, что там еще? Салатики. Бесконечная обжираловка, так нельзя.
— «Кубанской женщины должно быть много»… Опять же, для голоса...
А Н.: Здесь пища нездоровая, так нельзя есть. Можно иногда, конечно, но майонез, жареное — тяжело для желудка, это неправильное питание совсем.
— А что вы едите?
А Н.: Я ем все, все кухни я попробовала, стараюсь разнообразить рацион. Мучного не ем, хлеб с маслом — это совсем плохо, хотя хочется. Диета с гамбургерами, моя знаменитая, это я всем советую. Но гамбургеров в России хороших нет. Они только в Америке! Котлета из настоящего мяса и хлеб, никакой картошки фри. Один гамбургер в день — и до следующего утра есть не хочется. Так я худею.
— А как же все эти демонстрации, движения против фаст-фуда?
А Н.: Фаст-фуд — это другое дело. Это замороженная пища, суррогат, хотя… тоже вкусно. (Смеется.)
— В музыке — свой фаст-фуд. Как вы отнесетесь, если поступит предложение… Ну, скажем, спеть с Басковым? Дуэтом, как Меркьюри и Кабалье?
А Н.: Я не люблю crossover — облегченную классику. Это популярный жанр, но не мое. Кабалье и Меркьюри — это было что-то такое совершенно уникальное, это было здорово! Ну, может быть, если бы проект интересный...
— У Хворостовского есть цикл военных песен. У вас не было мысли стать ближе к народу: сделать программу из кубанских песен или еще что-нибудь?
А Н.: Он молодец, у него великолепный концерт. Нет, пока в моих планах не стоит, к сожалению. Так что к народу мы не приблизимся. (Смеется.) И не думаю, чтобы это было возможно.
— На что вы никогда не пойдете? Даже за большие деньги.
А Н.: Против себя никогда не пойду. Если я не хочу, меня никто никогда не заставит. И так было всегда, во всем. Папа знает, правда?
Ю Н.: С тех пор как она встала на ноги, я полностью доверяю ее решениям. Она только делится со мной результатами этих решений.
— Кубань сильна традициями. К религии у вас какое отношение?
А Н.: Я практически атеистка. Так уж меня воспитали. Ну понятно, я родилась в СССР, и как-то не было это заложено в детстве. Сейчас, конечно, я верю во что-то, но какой-то особой религии я не следую. Но новый храм на улице Красной (в Краснодаре. — Н Ш.) мне нравится.
— Все-таки слухи про эмиграцию в Австрию — это что?
А Н.: Байка. У меня будет двойное гражданство, если все получится, это очень сильно поможет в моей профессии, потому что трудно передвигаться по миру с одним русским паспортом. Еще я очень люблю Австрию. Может, со временем я там куплю квартиру, кто знает. Но останусь россиянкой. А все эти разговоры — что я чуть ли не сбегаю из страны в Австрию — это чушь. Это ничего не значит.
— И квартира в Нью-Йорке тоже ничего не означает?
А Н.: Да, я только что купила квартиру в Нью-Йорке. Но так делают многие певцы. Вот Оля Бородина — моя соседка. И в Петербурге, и в Нью-Йорке.
— Покупаете квартиру, чтобы за гостиницу не платить?
А Н.: Естественно. Знаете, сколько в месяц стоит гостиница в Нью-Йорке? Шесть тысяч долларов. За одно проживание! А так я лучше об опере буду думать, чем о деньгах.
