XX век: иллюзии

ПРОЩАНИЕ С ПОНЕДЕЛЬНИКОМ

«...а — небалованный, бэ — доброволец, цэ — чтобы согласился жить в общежитии... Дэ — на сто двадцать рублей». — «А как насчет крылышек? — спросил я. — Или, скажем, сияния вокруг головы?»
Братья Стругацкие. «Понедельник начинается в субботу»

Мы проиграли...

Век двадцатый, год тысяча девятьсот девяносто девятый. Прогресс ослепляет, как речь Остапа в «Клубе четырех коней». Наши достижения: термоядерный синтез, позитивная евгеника, единая теория поля, город на Луне, направленные иммуностимуляторы, фотонный планетолет, искусственный интеллект и искусственная пища...

Я привел отнюдь не полную сводку того, что должно было быть реализовано к началу нового тысячелетия. Серьезные мужи-эксперты из наивных шестидесятых не скупились на прогнозы. Тридцать лет были достаточным сроком от высадки на Луну до фотонного привода. Научный год шел за три, первосортные открытия мгновенно оседали в технологии, и казалось — так будет всегда. И вдруг все закончилось...

Двадцатый век, еще вчера смотревший на науку то с ужасом, то с надеждой, уже не ждет от нее ничего великого. Пророчества тех времен не сбылись ни в одном пункте. Даже там, где мы считаем себя благополучными, мы проиграли: современный компьютер отличается от предсказанного, как телега от «Феррари». Впрочем, мрачные прогнозы типа «ядерная зима» или «ядовитый воздух» тоже не оправдались.

Дело не в том, что эксперты были некомпетентны, с экспертами все в порядке. Просто случилось так, что мы потеряли темп.

А на фига нам рибосома?

В 224-й комнате Института белка РАН стоит на полочке дипломная работа: «Трансляция in vitro полноразмерной и укороченной форм мРНК-4 вируса мозаики люцерны. А. Торгашев, 1992 год». Мой вклад в прогресс.

По молодости нам зверски хотелось делать настоящую фундаментальную науку, и когда непосвященные задавали дурацкие вопросы типа «А на фига эта ваша рибосома?», отбивались словами Ландау: «Вот есть такие замечательные люди — инженеры. Они найдут, как это использовать». Распределения на биологическом факультете МГУ сроду не было, и к выпуску надо было самому искать, какому Институту подарить свою гениальность. Будущих нобелевских лауреатов без московской прописки спасал Институт белка Пущинского биологического центра. В Белке на прописку не смотрели. Научная деревня показалась нам, шестерым пятикурсникам, отличным местом для познания главных законов жизни...

К сожалению, романтика быстро выветривается. Четверо из той шестерки сейчас в США, одна девушка — в Бразилии, и один — в Москве в качестве журналиста. И вообще вышеупомянутый журналист, задумав написать о состоянии науки и приехав недавно в Пущино, нашел там выпускников постперестроечного биофака в количестве одного экземпляра. Андрея Голубцова я там нашел. Я так и не понял, на какие деньги и почему он до сих пор капает в пробирки. Хотя он уверяет, что в Пущино можно жить совсем без денег. Хожу по институту и не понимаю, каким образом он работает, проводит семинары, публикуется. И совсем непонятно, с какой стати в девять вечера в окнах Белка горит свет. Толкаю Андрея в бок и небрежно, чтобы скрыть неосведомленность ренегата, киваю через плечо:

— Откуда это?

— Студенты в основном. А что ты собирался здесь увидеть?

— Разгром, пустоту...

Гениальный Берия

...Для меня наука закончилась в 92-м. Все катилось к черту, на руках были талоны и ваучеры, зато открылись каналы утечки мозгов, и наши мозги, надежда отечественной молекулярки, утекли всем составом. Из нашего выпуска Шереметьево прокачало за границу больше половины.

Мы покоряли Америку налегке, уложив в чемоданы шмотки, дипломы и учебники — пятитомники Уотсона, «синего Спирина», «красного Спирина», а еще — словари и водку. Мы не были такой уж великой потерей, тогда уезжали люди посерьезнее — команда возрастом от тридцати до сорока пяти, которая и составляла российскую школу молекулярной биологии. А сейчас я понимаю, что никаких особенных причин уезжать ни у нас, ни у них не было.

...Последний год перед отъездом мы занимались двумя вещами: дипломом и выживанием. Вдруг стало нельзя прожить на стипендию, и Дараселия крал в колхозе картошку, а потом на тележке доставлял в общежитие. В столовке он хмуро жевал хека и говорил: «Понимаешь, меня унижает, что я сюда прихожу и могу заказать только самое дешевое!» Сашка возил из Мценска сумки с домашней засолкой, а я снабжал комнату мясными консервами от мамы. Потому что моя мама жила ближе всех мам и к тому же пыталась вместе с моей страной войти в рынок. В вещевой.

Вторая составляющая нашей жизни выглядела, как популярный роман про ученых. Мы просыпались часам к одиннадцати, съедали яичницу и сразу шли в Белок, потому что идти в Пущино больше, в общем-то, и некуда. С утра я доставал из морозилки смеси, просматривал вчерашние результаты, убеждался, насколько все плохо, и шел к Дараселии за советом. Этот тип к моему приходу являл аллегорическую картину «Познание»: куча эппендорфов и над ними гениальный грузин в прожженном хромпиком халате. Потом мы шли в буфет, брали кофе и усаживались к столу с видом на японский садик.

В буфете собиралось пол-института — от студентов до завлабов. Говорили обо всем, что нужно простому человеку: что «пришла амершамовская метка»; что «в «Cell» есть хороший обзор»; что «у меня триса нет, так я у тебя возьму»... Здесь внимательно выслушивали абсолютно любого. Какую чушь ни неси, тебе по меньшей мере разъяснят, почему это — чушь. Зеленый студент за пять минут получал консультацию по своей работе, и команда консультантов была еще очень мощной. Сейчас такой нет не только в Белке, но и в любом российском институте. Школа рассосалась по странам с более мягким климатом...