Театр Олега Табакова показал премьеру драмы Августа Стриндберга "Отец" в постановке Артака Григоряна. Если не считать неподверженного приливам и отливам моды Шекспира, именно Стриндберг в минувшем сезоне стал самым популярным на столичной сцене зарубежным драматургом. Это не должно казаться удивительным: недавно исполнилось 150 лет со дня рождения шведского классика.
Внезапный интерес к Стриндбергу не был вызван целенаправленной юбилейной кампанией. Правда, шведы откомандировали в Малый театр своего режиссера Александра Нордштрема (при ближайшем рассмотрении оказавшегося русским эмигрантом, выпускником питерского театрального института). Но этим все и ограничилось. Театр имени Вахтангова выбрал автора из уважения не к юбилейным датам, а к собственным традициям: "Эрик XIV" Стриндберга с Михаилом Чеховым в главной роли был одной из самых знаменитых работ Вахтангова.
Стриндберг, которого русские режиссеры обычно сторонятся — слишком уж темный и истеричный — в московский репертуар вошел безболезненно. Историческая хроника "Король Густав Ваза" удачно дополнила торжественно-статичные постановки Малого театра из жизни царей. В свою очередь, вахтанговцы лихо расправились с "Фрекен Жюли", превратив натуралистическую драму в полубульварную кассовую пьеску с пикантным сюжетом. Интересно, что европейские театры, отмечая юбилей, в основном брались за поздние, символистские и мистические драмы вроде "Игры снов" или "Сонаты призраков". В России предпочли пьесы ранние, с тщательно прописанными ролями и фабулами.
В Театре Табакова "Отца" взяли, судя по всему, не из интереса к теме женоненавистничества, манифестом коего принято считать эту пьесу. Тем более что полугодом раньше в "табакерке" выпустили пьесу Петра Гладилина "Любовь как милитаризм". Ее название говорит само за себя. После откровенных, неприкрытых военных действий современных героев, приправленных здоровой иронией, серьезные до дрожи, мрачные сражения закомплексованных скандинавов вряд ли способны вызвать воодушевление публики. Зрительный зал смотрит стриндберговского "Отца" как-то угнетенно, туманным взором.
Очевидно, пьесу взяли специально для актера Андрея Смолякова. Он играет Ротмистра, главу семейства, окруженного сплошь одними женщинами. Этому несчастному отцу приходит в голову, что его дочь рождена не от него. Его смущенный разум меркнет, и бедняга в конце концов помирает. Стриндберг рисует картину клинического умопомрачения, судьбу одинокой души, у которой невесть отчего включился механизм саморазрушения. Играть такое актерам обычно нелегко, но соблазнительно: драматизм роли лежит на поверхности, продиктован сюжетом.
Смоляков, дорвавшись до крупной роли, соответствующей его недооцененному дарованию, играет очень подробно, смакуя каждый взгляд и жест, но экономя их. Ловя признаки подступающего безумия, но делая этот процесс непрерывным и захватывающим для наблюдения. Страдания Ротмистра "выписаны" актером тщательно и без явной потребности в зрительском сострадании — как история болезни, вынесенная на консилиум. Такая игра обычно называется "игрой на крупных планах" и в современном театре редко кому удается. Смоляков играет умно — сдержанно и сосредоточенно, можно сказать, по-скандинавски. Это идет и пьесе, и самому актеру. Но лишь до тех пор, пока режиссер не начинает ему "помогать": то заставит сорваться на крик и шарахнуть воздух подвесной скамейкой, то подсобит возвышенно-суровой музыкой. Зря. Когда у актера "пошла" такая роль, ему лучше не мешать. Так что и в репертуар "табакерки", руководитель которой исповедует идею "актерского театра", Стриндберг вписался как свой.
РОМАН Ъ-ДОЛЖАНСКИЙ