Наша страна в ХХ веке сильно недоедала, в том числе и в области культуры. Доедать можно еще целый век
ЕКАТЕРИНА Ъ-ДЕГОТЬ
В последнее время от знакомых слышу странные вещи. "Читаю Фуко", "пишу роман", "заканчиваю диссертацию", "ходили в музей". Рождается идеология новой медлительности. Модно сидеть дома, а лучше — на неотапливаемой даче. Модно стоять в очереди в Пушкинский музей. Модно открывать, наконец, книги, купленные за последние пять лет и за отсутствием времени нетронутые,— теперь времени в избытке, тем более что в ближайшем будущем у издателей недостанет денег на новые издания, а у читателей — на новые покупки. Так что есть большая временная фора. Все большее количество людей находят для себя в кризисе чрезвычайно приятные стороны.
Нам кажется, что у нас наступил локальный конец света (он же большая удача), но на самом деле в нынешнем кризисе, по крайней мере в культурном отношении, нет ничего, что было бы незнакомо в других странах. Известно, что новый век будет веком пенсионеров и безработных (население состарится, рабочих мест будет все меньше и меньше, денег тоже), и всем надо готовиться к долгому, долгому досугу, который придется чем-то заполнять, чтобы не плодить лишних психоаналитиков.
На Западе об этом думают давно, и в среде пенсионеров (более многочисленной, чем у нас,— см. продолжительность жизни) процветает квазитворчество типа разведения цветов, кулинарии и написания частных мемуаров и квазиполитическая деятельность вроде общественных комитетов домохозяек. То есть люди, разумеется, главным образом смотрят телевизор, но все же пытаются тренировать свои творческие мышцы, чтобы они не атрофировались вовсе.
У нас, как известно, в последние годы обожествлялось потребление, и самодеятельное творчество (кстати, довольно развитое в советские годы — любительское фото, хор, лепка из пластилина) подвергнуто общественному осмеянию. В известном смысле вся страна перестала готовить и перешла на замороженную пиццу. До сих пор фетишизировалось потребление товаров, теперь же, когда товары не в изобилии и как бы не в моде, а консюмеризм постепенно осуждается, место товаров заняла культура,— сам же принцип потребления не подвергнут сомнению. Родители кричат на ребенка, не желающего читать книги, написанные сто лет назад, хотя, может быть, ребенок в этот момент изобретает новую компьютерную игру.
Более того, сама культура воспринимается как потребление другой культуры. Вы скажете, что это постмодернизм, я же более склонна к определению "безделье". Есть, как известно, множество молодых людей, пользующихся репутацией креативных гигантов, а репутация эта основана на том, что они слушают некую особенно правильную музыку и смотрят некие особенно правильные фильмы — гонконгскую эротику или "Морозко" Александра Роу. Вот уже элегантный пересказ чужих мыслей считается весьма творческой задачей для литератора. Вот уже писатели неспособны выжать из себя ничего, кроме как по заказу, то есть на определенную тему,— прожевав ее, потребив и описав желудочные перипетии своего потребления. Творчество воспринимается не как заплыв на дистанцию, а как этюд в синхронном плавании.
Все это делает жизнь комфортнее, но и висит на культуре тяжким грузом. В частности, вынуждает все время жалеть о вовремя не потребленном,— а наша страна, как известно, в ХХ веке сильно недоедала, в том числе и в области культуры. Доедать можно еще долго, например еще один век. Синдром нищего сироты заставляет повзрослевшего сироту воровать чужие велосипеды — а в культуре это значит изобретать велосипеды. Отсюда бесконечные, наводящие скуку попытки наверстать упущенное в ХХ веке, издать неизданное, показать неувиденное — не желая при этом смелым жестом сократить весь ХХ век до четырех-пяти ключевых произведений, без которых невозможно взлететь в век следующий (а больше четырех-пяти взять нельзя — потянут к земле).
В принципе, все эти "наверстывания" продиктованы очень правильными соображениями. Лучшие из проектов такого рода, по крайней мере, исходят из того, что искусство ХХ века нам уже не купить, не привить, не полюбить. Поэтому Эрмитаж отказался от идеи создать такую коллекцию и отводит зал для того, чтобы там подолгу гостили классики ХХ века из музеев Европы и Америки. Совместная программа дизайнеров и архитекторов "Модернизм в Москве", о которой мы пишем на этой полосе, предполагает реставрировать в нашей столице ХХ век, как если бы он имел место. Поставить скульптуры разных мировых знаменитостей в надежде на то, что вертящиеся объекты, колонны из стекла, груды сплющенных автомобилей и люминесцентные произведения абстрактного искусства смягчат сердца наших сограждан, улучшат их вкус и приблизят к идеалам демократии и либерализма. Не мы, так наши дети все это полюбят. Но поскольку эта акция явно потребует согласований, не говоря уже о больших деньгах, то поставят далеко не все из предложенного. Ясно, что больше всего шансов будет у самых древних авторов ХХ века, вроде Пикассо и Генри Мура, которые в общем-то мало что изменят. В конце концов, колонна Церетели у Тишинского рынка, известная под названием "шашлык", а также здание Дворца пионеров на Ленинских горах — это тоже модернизм. И что это нам дало?
Пока мы будем латать дыры, появится множество новых. Так что более перспективно, пожалуй, заделывание прорех не временных, а пространственных. Сколько можно жить в стране, в которой имеется два города? Если в других нет искусства мирового стандарта, значит, с этим нужно что-то делать. В течение последних лет этим много занимался Центр современного искусства Сороса (кто же, кроме Сороса, интересуется русской провинцией?), и вот теперь пошли результаты. На этой неделе центр показал фотографии и видеофильм новосибирского художника Константина Скотникова. Небритое лицо, смачно пожирающее резиновых кукол,— это достаточно смешно и достаточно страшно, чтобы считаться хорошим искусством. А то, что автор из Новосибирска, могло бы стать сенсацией в любом западном музее.
В общем, вместо того чтобы сворачивать себе шею от вечного глядения назад, культура должна лелеять собственных (немногочисленных) авангардистов. Задача не такая увлекательная, как повышение рождаемости, но тоже демографическая.