Или История Золушки в эпоху массовых репатриаций
Премьера Театра Антона Чехова собрала, как обычно, переполненный зал. Художественный руководитель театра Леонид Трушкин выпускает примерно по одной премьере в сезон. Но так уж повелось в Москве в последние годы, что именно по спектаклям Трушкина, обязательно приглашающего на главные роли звезд, критика определяет состояние быстро развивающегося жанра под названием "коммерческий спектакль". На этот раз Трушкин обратился к современной пьесе "Поза эмигранта".
Тайна вынесенной в название "позы" проясняется ближе к концу спектакля. Ее раскрывает своему юному соседу-клиенту колоритная проститутка Катя. Правда, к услугам, которые она оказывает обычно, это понятие имеет весьма опосредованное отношение. Хотя Катины клиенты, по ее утверждению, всем возможным позам реального соития предпочитают именно "позу эмигранта" — не что иное, как оплаченный по таксе секс-услуг сеанс психологической разгрузки. Мужчины разваливаются в кресле и используют отведенное им время, чтобы поплакаться и посетовать на трудную судьбу эмигранта.
Действие происходит в Иерусалиме, но для всех персонажей сочинения Ганны Слуцки родной язык — русский. До того родной, что начинается спектакль с песни "Ой, мороз, мороз", что затягивают две подружки (Евгения Симонова и Ольга Волкова или — в очередь с ней — Людмила Гурченко), сидя у стола и расслабленно подперев головы руками. Сибирская деревня, да и только. Но тремя строчками ниже возникает слово "Израиль", и тут же вспыхивает полный свет, дающий публике возможность насладиться зрелищем бутафорской иерусалимской улочки-лестницы, заселенной сплошь иммигрантами.
Леонид Трушкин не любит долго морочить публике голову. Все, что названо, должно быть показано. Все, что показано, должно быть понятно и знакомо. Он не оставляет критикам ни самого крошечного кусочка хлеба, все растолковывает и разжевывает сам. Единственную возможную "тонкую" догадку — что в спектакле на самом деле рассказана история современной Золушки — режиссер вынес прямо на обложку программки.
Золушка по имени Маша (на ивритский манер — Мири), бывший старший научный сотрудник московского НИИ, клянет себя за то, что вместе с сыном отправилась на историческую родину. Здесь она прозябает в нищете и вынуждена мыть лестницы. Отчаявшись свести концы с концами, не первой молодости женщина решает откликнуться на газетное объявление и за деньги родить ребенка состоятельному бездетному мужчине. Богач оказывается тонким, влюбчивым и ужасно несчастным в личной жизни. Он влюбляется в Машу по-настоящему и после нескольких совершенно неопасных для счастливого финала конфликтных ситуаций превращается-таки в Принца. А заодно и в дедушку: сын Маши, оказывается, едва ли не в последнюю перед отъездом в Израиль ночь успел зачать наследника.
Собственно говоря, кроме пересказа сюжета, поведать о спектакле Леонида Трушкина решительно нечего. Пьеса? Сей хилый сюжет, обмылок среднестатистической мыльной оперы, пересыпан шутками, анекдотами и репризами скверного качества. (Выбранные места из блокнота критика: "все наши сбережения после перестройки превратились в писи тети Хаси", "холодильник, он что, тоже еврей, чтобы не работать по субботам?") Обычно юмор подобного рода принято деликатно называть "одесским". Дабы застраховаться от обвинений в мелкотемье, есть тут и своя философия, свои мысли о вечном. Для этого в спектакль введен особый персонаж Армена Джигарханяна, для развития действия решительно лишний, появляющийся по ночам, чтобы произнести лирические монологи, подогреть зал популярностью актера, собрать порции аплодисментов и напомнить о бренности мироздания. Мудрые изречения написаны в духе Шолом-Алейхема, но, как любая подделка под него, звучат дешевыми местечковыми всхлипами.
Режиссура? Если под ней понимать установление очередности выхода-ухода персонажей (чтобы они по возможности не перебивали друг друга и не стукались лбами о декорации) да определение ключевых моментов, когда музыка должна врубаться на полную мощь, отбивая эпизоды или подсказывая зрителям, что именно тут у героев происходит драматический всплеск внутренней жизни,— если это и есть режиссура, то Трушкин справился с обязанностями постановщика на славу.
Актеры? На уровне текста. Играют бедно, цепляясь за реплики и какую-нибудь одну интонацию.
Мораль? Что есть, то есть. На нее намекает появление на сцене кинорежиссера Владимира Меньшова в роли стареющего миллионера-принца. (Кстати, его альянс с Трушкиным закономерен: Меньшов — известный ругатель всякого искусства, которое может оказаться непонятным хотя бы одному гражданину страны, будь тот хоть свободолюбивым алеутом.) Автор самой популярной в современном советском кино версии сказки о Золушке ("Москва слезам не верит") личным участием в спектакле подтверждает, что концепция счастья для замарашки в новых экономических условиях изменилась.
Раньше Золушке, чтобы дождаться Принца, нужно было терпеть 20 лет "совковой" жизни. Теперь достаточно уехать.
ПАВЕЛ Ъ-СИГАЛОВ